плювиофилия

Чай остыл уже давно. Хосок гипнотизирует холодную керамическую кружку и не может найти в себе силы ни выпить мерзкий напиток, ни встать и вылить его в раковину на кухне. Для него, кажется, уже любые вещи потеряли смысл. Зачем кипятил чайник? Зачем заваривал сухие листья в кипятке? Зачем он вообще ходил за ними в магазин? Хосок чай на дух не переносит, да и кофе тоже. Всё, что он когда-то любил и ценил, в один момент стало ему чуждым, отвратительным. Сладкое превратилось в горькое, белое – в чёрное, удовольствие – в мучение. Всего одной секунды хватило на то, чтобы упустить момент, когда всё в его жизни пошло кувырком, хотя толком ничего и не случилось даже. Юнги сидит рядом на диване и кажется таким привыкшим к атмосфере в их квартире, но постоянно только делает вид, что привык. Не привыкнет никогда. Никогда не привыкнет видеть отрешённость на лице Хосока, никогда не привыкнет к тишине, никогда не привыкнет, что шторы теперь всегда плотно закрыты. Для него всё тоже поменялось, для него вместе с Хосоком поменялся весь мир. С Хосоком бесполезно разговаривать. На любые вопросы или просьбы вместо внятного ответа всё, что он делает – поднимает уставшие глаза в молитве не беспокоить и не трогать его. Юнги ненавидит его взгляд сейчас. Эти глаза когда-то сияли вспышками, красочным салютом среди ночного мрака, мерцали как два бенгальских огонька в новогоднюю ночь. Эти две искорки затухли, погасли и лишили жизни обоих. Хосок правда теперь выглядит как мертвец со стеклянными глазами. Юнги живых мертвецов боится. Юнги сам на волоске от того, чтобы стать копией Хосока. Ему кажется, что ещё один такой день, и он полностью заразится его апатией, но не может, старается держаться. Хосок сидит в глубокой узкой яме, а на верху Юнги с недостаточно длинной верёвкой. Он наклоняется всё ниже и ниже, впивается руками в сырую землю, скользит и вот-вот готов сорваться вниз к Хосоку, но пока есть за что держаться, Юнги не отпустит. Руки до мяса об твёрдые камни сотрёт, а когда они не выдержат – продолжит зубами хвататься. Пасмурные дни в Сеуле ещё больше нагоняют тоски. Монотонные постукивания за окном доводят Юнги до белого каления и отвлечься от них не получается. Тут всё тоже изрядно поменялось, раньше он любил дождь. Юнги навсегда запомнилось их первое с Хосоком свидание, когда они попали под сильный ливень. Время было уже позднее, весь общественный транспорт уже прекратил работу, автобусы отправились отдыхать в депо, таксисты в плохую погоду брали просто бешеные деньги, поэтому пришлось идти пешком. Юнги тогда притворился, что очень раздосадован, хотя на самом деле так хотелось провести с Хосоком больше времени. Вереницы сияющих магазинных витрин пестрили сквозь мокрую стену дождя, и казалось, словно они попали в другое измерение, в другую вселенную, где есть только дождь и они вдвоём, промокшие до нитки и безумно счастливые. Теперь же для Юнги ливень не больше чем соперник. Хосок смотрит в окно и что-то в его взгляде проблёскивает странное, непривычное сейчас, как будто живое. Юнги ревнует, но глаз оторвать от такого Хосока не может, засматривается и забывается. Чужое лицо выглядит так, будто ещё мгновение и сомкнутая линия губ изогнётся в ласковой улыбке. Хосок не шевелит ни одним мускулом на лице, сидит всё в той же позе что и час назад, разве что теперь голова к окну повёрнута, но перед Юнги теперь как будто другой человек, как будто Хосок вернулся из прошлого и смотрит совсем как тогда. Ему нужно собрать всё мужество в кулак чтобы не заплакать, наблюдать за этим всё равно что резать себя наживую, но даже моргнуть не выходит. Тоска из взгляда никуда не делась, однако сейчас она словно с другим настроением, какая-то непривычно тёплая. Юнги шарахается от этого как от огня, пытается внушить себе, что это мираж, отвратительные издевательства собственного сознания, но глаза Хосока, прикованные к пейзажу за окном, не меняются, он словно фотография из их прошлого. Юнги больше не может сдерживаться, неприятный ком в горле всё же выталкивает слёзы наружу. Он подползает к Хосоку и падает ему на колени головой, утыкается в них, мочит его штаны слезами. Он плачет громко, навзрыд, уже не пытается сдерживаться. Слишком сильно и слишком по-больному. Его собственные мычания и всхлипы заполнили всё пространство, так, что привыкшие к гробовой тишине стены наверняка готовы обрушиться, но даже если бы так и случилось, Юнги не заметил бы, продолжая прятать мокрые глаза в чужие колени. Ещё секунда и он срывается на истерику, срывает себе горло в попытках перекричать самого себя и ему кажется, что ещё совсем немного и он оглохнет. Но он замолчал. Замолчал и застыл, словно в какой-то напряженной внутренней сосредоточенности пытаясь понять, не свихнулся ли он совсем. На голову ему опустилась хосокова рука, и нежными, успокаивающими движениями начала массировать макушку, пропуская сквозь волосы свои длинные аккуратные пальцы. Юнги боится, что ему все это мерещится, боится, что все эти почти невесомые прикосновения окажутся фантомными, Хосок трогает слишком осторожно, практически неощутимо, словно боится обжечься, но продолжает выводить на чужой голове непонятный рисунок. Это действует на Юнги как успокоительное в дозировке, куда больше нормы, как самая сладкая колыбельная в тревожную ночь. Юнги больше не плачет, не кричит, дыхание почти восстановилось, только редкие всхлипы и остатки истерики продолжают потихоньку вырываться из груди, сливаясь в унисон с шумом дождя за окном. Он боится поднимать голову и смотреть на Хосока, ибо не уверен, что снова увидит то, что десять минут назад ему казалось фантомным. Руки Хосока всё так же покоятся на его волосах, и Юнги ощущает теперь в этих прикосновениях, кажется, даже больше любви чем прежде. Найти бы только ему в себе силы всё же поднять голову и посмотреть на Хосока. Он отрывается от чужих колен и поднимает голову, пытаясь сделать это как можно осторожнее, чтобы Хосок не убрал руку. Только бы не убрал. Юнги выглядит отвратительно помято, глаза опухли и блестят болезненными искрами, красный нос, на щеках отпечатавшиеся от хосоковых штанов следы складок, искусанные и изрядно порозовевшие губы с солоноватым привкусом от собственных слёз. Он смотрит в глаза напротив и слегка приоткрывает рот в изумлении. В зрачках отражаются вальсирующие дождевые капли, серебристые нити пересекаются и исчезают чтобы появиться вновь, плавно перекликаясь со светом тусклого торшера в углу комнаты. Картинка, которую увидел Юнги тусклая, почти незаметная, но такая живая, что кажется будто он сам, до того как на этот взгляд наткнулся, мертвецом лежал, взглянул, и ожил моментально. Юнги аккуратно взял чужое лицо в свои ладони, в боязни скорее спугнуть, чем сделать больно, приблизился вплотную и легонько столкнул их лбы друг с другом, так, чтобы глаза в глаза, нос к носу, щека к щеке, так, чтобы максимально и даже непозволительно близко, но всё же как будто недостаточно. Хочется плотнее, ближе, хочется слиться воедино и никогда не разъединяться. Он чувствует дыхание на своих губах, от него по-приятному щекотно и щекотно в груди, и вдруг Юнги ясно понимает, что уже давно не слышит ничего, кроме размеренных вдохов напротив. — Пойдëм погуляем? — Юнги говорит тихо, одними только губами и боится, что вдруг всë таки спугнëт, но сейчас это кажется таким нужным для обоих, — Ты же любишь дождик, я помню. — он молчит пару секунд и добавляет, — Я тоже его люблю.