Кусунгобу

Он ждал. Впервые за долгое время на своей памяти ждал брата. И впервые ожидание было сладким и желанным, аж внутри трепетало. Комната светлая, до скрежета чистая. И за окном вечерело, так было хорошо. Даже жаль немного было сидеть в душном помещении. Тобирама нетерпеливо гонял нож между пальцев, перехватывал его из руки в руку. Кусунгобу в ладони лежал хорошо, привычно. Не раз и не два его рука касалась этого оружия, которое и крови-то не видело. Металл лезвия кожу приятно холодил. Он любил мечи с детства. Хаширама вошел без стука, лениво посмотрел на брата. Взгляд зацепился за ликующую улыбку и кусунгобу в руках. Он замер, сощурив глаза. Брови изогнулись, лицо тронуло заметное раздражение. — Ты чего это? — А что ты ждал? — Даже не думай. Хаширама осторожно сделал шаг, но Тобирама как-то нехорошо усмехнулся. Его кривая улыбка пригвоздила к месту. Тобирама брата боялся. Боялся не силы, не могущества, животным страхом боялся его самого, до безумия человека, а вовсе не бога. Он боялся его по-звериному, до дрожи в ногах и тупого исступления, до скулежа и холодного пота, выступающего на лбу. Больше ему ничего не оставалось, потому что это вошло в привычку. Хаширама мог делать это, когда вздумается. Иногда из желания, иногда в наказание. Никогда не сожалел, не извинялся и не чувствовал себя виноватым. Первый раз он взял его, когда Тобираме было лет пятнадцать. И он хотел бы забыть, но тот первозданный ужас отпечатался на подкорке в его голове. Сколько бы он к тем годам не пережил, он был ребенком. Вспоминал себя именно ребенком, не готовым ни к чему подобному. В спальне было темно, ночь была поздняя, и Тобирама никого не ждал и ждать не мог. Родной брат был гостем непрошенным. Он проскользнул внутрь тенью, без слов лег рядом, а потом слышалась тихая возня и шепот. — Что ты делаешь? Перестань, это не смешно. Это же шутка, очередная из плеяды идиотских шуток брата. Розыгрыш, не иначе. — Все нормально. Тебе понравится. — Не надо, прекрати. Братик! — Тише, — он прикрыл ему рот ладонью, — не шуми. Ты же не хочешь перебудить весь дом. Он по-свойски и слишком привычно вытряхивал его из одежды. Трогал там, где нельзя, и ни разу не спросил. А Тобирама молчал, молчал и не шумел. Он не хотел перебудить весь дом, и брата расстроить не хотел. А после брат не ушел, остался рядом, накинув на него руку, мерно сопел. А Тобирама лежал, не смыкая глаз, таращился в стену. И повторял как мантру про себя «шиноби не плачут» раз за разом. И больше всего ему хотелось именно разреветься, потому что слезы сами рвались наружу, иногда стекая горячими каплями, обжигали лицо. Шиноби не плачут, так отец говорил ребенку, вдалбливал с рождения, но Тобираме было пятнадцать, и он ревел навзрыд за углом дома, обнимая себя руками. Плакал, кричал, но почему не мог ответить даже себе. Было страшно, противно, непонятно. И понимать произошедшего он не хотел. Он был не шиноби, он был не стойкий, он был маленьким мальчиком, боящимся вернуться в постель, мальчиком, просидевшим до рассвета на земле, не сомкнув глаз. А Хашираме было спокойно. На следующий день он вел себя как ни в чем не бывало. Не замечал ни заплаканного лица, ни скованности, а через месяц подошел снова со своими наглыми, крамольными касаниями и тихим: «Мы же неплохо провели время в прошлый раз», — прямо на ухо. И так было все следующие года. Тобирама даже научился с этим жить, видеть что-то хорошее. Он пытался, это стало частью его жизни. Их жизни. И Тобирама не решал ничего, ни тогда, ни сейчас. Он вспылил лишь единожды. Он не проститутка, он не игрушка, им нельзя пользоваться вот так. — Не трогай меня! — он с силой оттолкнул брата. Тот попятился назад, но на ногах удержался, поднял взгляд. И этот взгляд Тобирама будет помнить всю жизнь, а Хаширама великодушно будет напоминать. Никаких отказов, никаких пререканий, лучше молча позволь. Но тогда Тобирама этого не знал. Он отходил к спасительному выходу, почти оставил свой кошмар позади, но вдруг его оттянули назад с нечеловеческой силой. Брат его резко развернул, ударил: раз — по лицу, два — в живот. Тобирама согнулся, задыхаясь. Его любовно и услужливо подхватили чужие руки, приобняли, нежно погладили по спине. Хаширама чуть склонился и промурлыкал на ухо: — Не смей так больше делать. И все у нас будет хорошо. Голос его был до тошноты ласковым. Но Тобирама не хотел, нет, он был готов на все. Снова оттолкнул, из последних сил ударил. Он не хотел, чтобы это повторялось снова, а потом опять, он не хотел даже раза еще это почувствовать. Сердце стучало бешено, ноги еле гнулись, а руки дрожали, — то ли от страха, то ли от злости. — По-хорошему, значит, не понимаешь? Он грубо схватил за запястье, выворачивая назад. Мышцы натянулись, а кости, казалось, вот-вот дадут трещину. Он давил, заставляя опускаться все ниже и ниже, пока Тобирама не прижался к шершавому полу щекой. Сильный, он удерживал его одной рукой, второй юрко спускал штаны. Нет, нет, нет. Только не снова. Оставалось только опять плакать, тихо, чтобы неслышно. Его бы воля — и слезы бы не пролил, но те сами текли. Он все-таки проститутка, игрушка и им можно пользоваться вот так. Ведь он себя защитить не способен. Хватало одного этого взгляда, чтобы младшего к стенке припечатывало. Он мог кричать, оскорблять, ругаться, но один взгляд — на лице смирение, покорность и страх. Хашираме даже не требовалось слов, Тобирама его просто-напросто боялся. И закрепился горький опыт: меньше сопротивляешься — быстрее закончится. Уже взрослый рядом с братом все равно чувствовал себя беззащитным ребенком. Хашираме нравилось. Сенджу ломался медленно, но верно. На пятый, шестой раз у него не было ни сил, ни желания противиться. Он принимал все, плыл по этому ужасному течению, не пытаясь выбраться, лишь лелеял надежду, что однажды-таки задохнется. — Тобирама, — смущенная улыбка чуть тронула губы.  — Да.  — Зайди ко мне минут через десять, будь умницей.  — Хорошо. Он не мог не прийти. Было бы хуже. Лучше он сам придёт, зная, что будет, чем потом Хаширама отомстит, припомнит все и сделает в сотню раз больнее. И не только телу.  — Молодец, что пришёл. Хаширама расслабленно сидел у стола. Тобирама только кивнул, стоя посередине комнаты. Кусал губы, заламывал пальцы за спиной и рассматривал рисунок досок.  — Что хотел?  — Провести с тобой время, конечно. Иди ко мне. Ноги удивительно послушно шагнули вперёд. Будто сами.  — Я скучал по тебе, — он приподнялся, притянул брата к ближе. Тобирама замер. Ему было страшно. Хаширама вдруг медленно приблизился, поцеловал. Неожиданно мягко и тепло. Тобирама чуть шевельнул губами в ответ. Губы его были приятные, поцелуй лёгкий, но трясло, Тобираме было мерзко. Он делал то, чего брат от него ждал. По крайней мере он не даст ему сделать больно и порезвиться в этот раз.  — Что ты хочешь?  — Как хорошо, что ты спросил, — смешок вышел тихим. Он отдалился, посмотрел на Тобираму воодушевленным взглядом.  — Ты сегодня такая лапочка, — Хаширама провёл мягкими подушечками по лицу, он еле сдержался, чтоб не отстраниться, — ну улыбнись хотя бы, ты не рад меня видеть?  — Рад, — Тобирама чуть натянул уголки, — братик, так что ты хотел?  — Я хочу, чтобы ты… сделал это ртом, — он внимательно смотрел в глаза, Тобирама свой взгляд опустил.  — Хорошо. Он опустился на колени с готовностью, сам потянулся к поясу, стянул штаны. Раньше начнёт — раньше закончит. Он старался не запоминать, не циклиться ни на чем. Запах, вкус, ощущения, звуки. Нет, это все не на самом деле. Он просто дурацкий сон, и он проснётся, как только все кончится. Но Хаширама постанывал тихо, иногда вздыхал, рукой нажимая и говорил: то аккуратнее, то быстрее, то медленнее, то продолжать, то не так. Он говорил так много, что Тобирама начал бояться, как бы не сказал: «Плохо, придётся исправлять». Он надеялся отделаться малыми жертвами. Но Хаширама рукой шевелил активнее, у Тобирамы уже болела шея, ныли скулы. Он зажал его возле себя не давая отстраниться, и проговорил:  — Не глотай. Тобирама послушал и отстраняться не думал, пока Хаширама не потянул его назад.  — Открой, — он надавил на челюсть, — молодец. У Тобирамы уже слёзы капали. Пусть — свалит на минет. Но вкус этот въедался в язык. Он издевался будто специально. Хаширама размазал большим пальцем одну слезинку и обвёл лицо.  — Можешь проглотить, — разрешил, оправляясь. Тобирама тяжело сглотнул, надеясь, что его не вывернет. Надеясь, что сейчас же уйдёт, чтобы рот прополоскать и закрыться у себя. Но Хаширама думал иначе. Опустился рядом, прижимаясь к шее губами и рукой пролез к паху.  — Нет! — вскрикнул Тобирама, — пожалуйста! Не надо. Он дернулся, поднялся на ноги. Хаширама встал следом и медленно шагнул к нему. Он не смотрел со злостью, он смотрел ласково. Потянулся снова к нему.  — Не трогай меня, пожалуйста! — со слезами на глазах взмолился Тобирама.  — Я хочу сделать тебе приятное.  — Не нужно! Я сделал, что ты просил. Пожалуйста, отпусти меня, — слёзы уже текли ручьём, — пожалуйста, не трогай меня.  — Тобирама, — он обвил его рукой, — успокойся. Тебе будет приятно, — вторая пролезла в штаны, сжимая член.  — Пожалуйста… — проскулил еле слышно Тобирама. Он так и стоял, плакал, ему было мерзко, особенно когда он понял, что тело на ласки отзывается. Он жмурил глаза, всхлипывал, и головой будто находился не в этом кошмаре. Он-таки добился своего. И почему-то все против Тобирамы, даже собственный организм.  — Если хочешь, теперь можешь идти. Тебе понравилось?  — Нет, — честно выдохнул Тобирама, растирая слёзы.  — Почему ты все время плачешь? Тебе было больно? Я же тебя не бил. Тобирама промолчал.  — Дрожишь весь, как осиновый листок, — он подошёл ближе, — тебе холодно? Страшно? Ты меня боишься?  — Можно я пойду? — истерично выдохнул Тобирама, закрывая лицо.  — Я хотел с тобой как лучше, — грустно сказал брат, — побудь здесь. Тобирама послушно сел. Ему было плохо, мерзко и отвратительно. Сначала он надеялся, что это было один раз, какой-то бред, братик же не должен делать ему плохо. А теперь — все, больше никакой надежды. Только страх и отвращение. Медленно, но верно он начинал ненавидеть дорогого человека. Хаширама накрыл его одеялом. Он и правда дрожал. Заботливо поправил, укутывая. Тобираме было плевать, он все плакал, но слёзы становились мельче и мокрые ресницы опускались все реже. Брат подполз, ладонью аккуратно растер лицо.   — Хочешь, я чай приготовлю? Тобирама замотал головой. Ему кусок в горло не влезет. Он хочет уйти, хочет к себе, к маме, давно умершей, к папе, которому нет дела, к братику, который его любит. Он хочет домой. Хаширама вглядывался в него внимательно, словно пытался понять, что с ним. Неужели он не понимает? Для него это норма? Тобирама под его взглядом цепенел.  — Что с тобой такое? Я тебе не нравлюсь? Я сделал тебе плохо?  — Помолчи, — наконец выдавил он, — я хочу тишины. И Хаширама замолчал, но никуда не ушел, прижимал его к себе и будто бы искренне пытался успокоить. Теперь они смотрели друг на друга как никогда раньше: Хаширама — с немой тревогой, Тобирама — с вызовом. Старший сделал пару решительных шагов к нему. И Тобираме не было страшно. — Не смей умирать! Он попытался вырвать у него нож, но Тобирама ловко вывернулся. В спаррингах он обходил даже брата. Тем более у него было преимущество.   — Отвали от меня! Дай хоть умереть по своей воле!  — Какой тебе умирать?  — Я не хочу жить. Не хочу! Не с тобой!  — Да как ты смеешь так говорить? Хаширама с размаху ударил ладонью, но он даже не подумал увернуться. К хлестким ударам он давно привык.  — Сильнее! Не скромничай! — Тобирама подставил лицо под ещё один удар.  — Заткнись! Не смей так говорить! Его руки опустились, он вцепился в чужие плечи, потряхивая:  — Приди в себя! Хватит этих шуток! Тобирама рассмеялся. Он толкнул брата, вырвался. Второй не успел ничего сделать, Тобирама уже твёрдо стоял на ногах, сжимал нож, а острие царапало шею. Рука у него была точная, натренированная. Взгляд Хаширамы ему нравился: испуганный такой, ничтожный и жалкий. Он сидел на полу, замер, начиная подниматься и смотрел, смотрел огромными глазами.   — Ты правда думаешь, что я шучу? — он слегка провёл под изгибом челюсти. Потекла тонкая струйка. Даже глаз не дернулся, боли он не боялся.  — Хватит! — Хаширама кинулся вперёд. — Стоять! — Тобирама прижал нож плотнее, кожа под ним расходилась, — или ты хочешь, чтобы я… — он резко перенес клинок к руке, — от запястья до локтя? Как тебе? Голос звучал эхом от стен то спокойно, то со смехом. Тобирама веселился, как никогда в жизни. Превосходство пленило, оглушало и от боли, от тёплой струйки, катящейся под ворот, он улыбался. Брат все сидел без движения, только глаза бегали туда-сюда, цеплялись за любую вещь в комнате, искали помощи, но подойти он не смел.  — Тобирама! — дрожью раздался крик, — убери! Не делай этого! Он искренне захохотал:  — Почему же?  — Я люблю тебя! Ты мне нужен! Перестань, пожалуйста. Заканчивай с этим! Тобирама вдруг стал серьёзным, посмотрел прямо в глаза и с расстановкой сказал:  — Знаешь, ты, наверное, прав. Будь по-твоему, — он перевёл взгляд на бледное предплечье, — пора с этим кончать. Он резко рванул клинком стоймя в самое запястье и одним движением дернул вверх. Кожа натягивалась, сосуды рвались, мышцы немели, связки резались. Кровь хлынула рекой, он вошёл очень глубоко. Хаширама вскочил без промедления, ринулся к нему. Какая же сладкая была боль, руку будто оторвало, а в голове лишь эйфория и злорадство.  — Неудобно вышло, — выдохнул он и вонзил кинжал по самую рукоять в живот Сил хватило, чтобы следом вытащить и выронить кусунгобу. Он больше не нужен. Упал с гулким звуком, окропляя светлые доски. Черное становилось темнее, а Тобирама не чувствовал ничего. Его шатало, он не держался на ногах, а в глазах — темень. Лишь бы не видеть лицо брата в этот миг, пусть слепота останется вечной. Он не чувствовал ни чужих рук, не слышал ни крика, ни истеричного смеха. Не почувствовал и слез на своём лице, он больше не чувствовал ничего.