анормальность

      Половица скорбно скрипит под ногами. Мэйбл даже не вздрагивает. Она давно, слишком давно привыкла, что этот дом, особняк ее некогда великого семейства, вечно трещит, разваливается по кускам и стонет. Гниет.       Смерть родового гнезда Пайнсов длинна и мучительна, милосерднее было бы сжечь здесь все до пепла, развеянного по всей земле.       Мэйбл в детстве так манила спичка, одна брошенная спичка — и парадные портреты вместе с вымученными, выученными, фальшивыми улыбками, тяжёлые шторы, шкафы с пыльными фолиантами, все, в с е в этом чертовом доме сгорело бы дотла.        Мэйбл машинально шарится по подолу платья — а точнее, его останкам, — но потом вспоминает, что карманов в нем нет, следовательно, нет и зажигалки. Ну, не велика потеря.        Она идёт вперёд, шлепая босыми ступнями по лакированному паркету, ей зябко, по полу тянет сквозняк, ей грязно — в двух смыслах сразу, здесь давно не было генеральной уборки, поэтому ногами она собирает всю десятилетнюю пыль, но это ничего по сравнению с грязью, которую не смыть тёплыми ручьями воды под душем, не избавиться в тумане наркотического забвения.       Под ногтями запеклась кровь, нет, не из-за трупа, правда, просто она всю эту ночь впивалась в чужую спину, пытаясь покалечить, изранить, добраться до позвоночника и разломать, но не получилось, конечно же. С Диппером у неё ни черта не получается. Никогда.        Мэйбл шагает мимо знакомых пролетов и коридоров, вон место перед камином, где любимый братец устроил сеанс таксидермии на ее кошке, кажется, для этого животное сначала должно сдохнуть, но ни его, ни Мэйбл тогда это не волновало, вон крутая лестница, с которой она столкнула няню, а Диппер прикрыл, всегда прикрывал, спасал, оберегал от всех, кроме себя самого. Ну а чего ещё она желала?        Мэйбл выбирается наружу, щурится от яркого солнечного света, небо голубое, голубое до боли, ничего общего с бурей, штормом, арктическими льдами в глазах Диппера, любимого брата, личного монстра-близнеца.        Воздух холодит нежную бледную кожу, ветерок раздувает нечто, бывшее раньше пышным платьем. Подвенечным платьем. Белый бисер не выдержал и отвалился, лямка осталась на одном лишь плече и то едва держится.       Мэйбл хочется истерически захихикать и закурить, какое ещё платье, белое платье, ей, Мэйбл, черт возьми, Пайнс, первой поцелуй которой произошёл в четырнадцать, и нет, не с мальчишкой садовником, не беспокойтесь, дорогие мама и папа, с братом, единоутробным братом, милым Диппером, спасибо вам за него, блять, большое, за то, что как не пытайся убежать, всегда повернёшь назад, прибежишь, приползешь, сорвёшь собственную свадьбу только ради холодных костлявых рук на своей шее, не просто брат, родная смерть, вот кто.        Мэйбл ведёт плечами и морщится, каждый порез, каждый след от укуса братских клыков, алеющий бутоном под легким налетом снежно-белой ткани, которую он разорвал, раскромсал на части излюбленным кинжалом, — немного побаливает. Терпимо.  Сильнее болит сердце, бьется бешено, но еле-еле, через силу, и смеётся, заливается гомерическим хохотом, да уж, хороша несостоявшаяся невесточка, вот и получила в планируемую брачную ночь твою любимую игру на выживание в е г о постели.        Надо бы уехать. Отыскать свой кристально-синий кабриолет, в котором она примчалась прямо с венца, потому что испугалась или сошла с ума, и гнать куда подальше, с силой вдавливая педали в пол, забыв о правилах дорожного движения. Может, попасть в аварию.        Мэйбл спускается на дорожку сада, голые ноги, кажется, совсем задубели.  — Далеко собралась?        Мэйбл оборачивается.       Диппер, Диппер, чертов Диппер, на пару с ней последний оплот Пайнсов, который вместо того, чтобы заняться продолжением рода или, хотя бы, бизнесом, засел в паучьем логове, залез в бессонные ночи, древние таинства, зверские эксперименты. Мэйбл не звонила ему, не писала, даже не думала, обитая в Нью-Йорке, собирая свою коллекцию семи грехов. Но стоит ему свистнуть, достаточно одного слова, всего одного на синей плотной бумаге.  Приезжай.        И вот она здесь.        Ошибка? Определено. Вся жизнь Мэйбл — это паутина ошибок, складывающихся в толстую нить, на которой она совсем скоро повесится.  — Подальше от тебя, — огрызается, как волчица с выдранными клыками, из последних сил. Бессмысленно, но почему бы и нет.        Диппер выглядит так, будто не было прошлой ночи, дикой ночи — занавешенные окна, жар, чернила перед глазами, вкус соленой крови на устах и на его губах, битое, битое стекло, отзвуки геенны огненной в венах.        У него все те же зализанные назад волосы, аккуратный пиджак, идеальные стрелки брюк. Бесит.        Он подходит к ней вплотную, Мэйбл даже не предпринимает попытки отодвинутся, он ловит помеченное собственнозубно хрупкое запястье, чуть сдавливает, хотя нет, даже не чуть. Мэйбл корчит недовольную гримасу.  — Обратно в город? Думаешь, Сайфер примет тебя обратно после подобной выходки?        Билл, эксцентричный Билл, проклятое плавленное злато ацтеков, одноглазая и вечно себе на уме загадка, коробка плохо сделанных фейерверков, повязка на один глаз и янтарная радужка с иголкой зрачка — его дисклеймер «не подходи, убьёт», вряд ли он горевал о потере невесты, которую не слишком любил, наверняка нашёл, с кем провести ночь, или, может, мученика для игры в русскую рулетку, он такое любит.       Их брак — всего лишь шутка, затеянная в пьяном бреду. Ничего лишнего. — Возможно, — упрямо и глупо стоит на своём Мэйбл, ей хочется уйти, теперь уже навсегда, никогда больше не видеть его лицо, столь похожее на своё собственное, не помнить его холодные губы, сцеловывающие каждую хрустальную слезу, не помнить острие лезвия у горла. Потому что если не забудет, то обязательно вернётся обратно.        Диппер не отпускает ее, лишь презрительно выгибает бровь, у него не взгляд, а могильный склеп для них двоих.  — Я бы не рассчитывал. Ты и так порядком крови из него выпила. И то, мне кажется, газеты и половины не знают, — осматривает с ног до головы, оценивает, говорит отстранённо и холодно. — Выглядишь, как шлюха. — Лучше быть шлюхой, чем быть с тобой, братец, — парирует, цедит кислоту сквозь жемчужные ряды зубов.        Диппер как-то странно дёргается в ответ, улыбается, кажется. Вслух не произносит, но все и так ей ясно — зачем же ты тогда приехала?        Диппер заставляет ее придвинуться ближе, Мэйбл должна чувствовать его тепло, но ей холодно, холодно, холодно. Бежать, до взрывающихся ошмётков лёгких бежать бы, но поздно.        Она в этом платье, с лохматой копной обычно идеальных волос, размазанной тушью — призрак, навеки призрак этого особняка, Диппер убил ее еще давно, в четырнадцать, кровавым поцелуем. Это вам не грехопадение, это нечто куда более давящее, самолично подписанная путевка в Ад. Добро пожаловать.        Мэйбл вздыхает, из обкусанных вишнёвых губ вылетает облако пара, она утыкается брату, родному брату куда-то в шею, затем выворачивается и слабо кусает за линию челюсти, от чего тот привычно морщится.  — Пошли домой.        Он переносит ее через порог, хотя она ему вовсе и не жена. Никогда не была, никогда не будет.  Вообще больше никогда ничего не будет. Дальше — тишина…       Осталось только ждать, пока их особняк сгорит до основания, захватив с собою пару их грязных жизней.