Тульпа и январь в моей кухне

Парень мерит босыми ногами мою кухню, время от времени высовываясь в открытое настежь окно и выдыхая клубы пара. В квартиру пробивается январский мороз, и я кутаюсь глубже в затёртое одеяло, прижимая ноги ближе к груди. Руки мои уже совсем побелели, а пальцы вот-вот откажутся сгибаться, но уже предательски подрагивают. На столе стоят две кружки с уже остывшим чаем. Одна моя, а другая - для него. Парень довольно щурит глаза, улыбается, обнажая ряд неровных зубов. Он продолжает вальсировать по моей кухне, двигаясь в неизвестном никому, проме него самого танце. Движения плавные, мягкие, так и хочется смотреть. Они дают чувство ложного покоя... Которое парень нарушает, сбив рукой одну из кружек. Чай растёкся по ламинату, а ОН, словно не замечая, продолжает размахивать руками в гипнотизирующем танце, и топчется по луже, которая его ни капли не смущает. Он подходит ближе, и до меня доносится запах полыни. От таких как он должно пахнуть сигаретами, алкоголем, да хоть мертвечиной - чем угодно! Но черт возьми не грёбанной полынью. Это ощущается до боли неправильно, и эта боль отражается в продрогших костях и лёгких, обжиганмых морозом. Запах до того приятный, что становится тошно и страшно.  Да, ЕГО стоит бояться. Я - то знаю, поэтому только сильнее накрываюсь одеялом, начиная теребить порванный край. ОН наклоняется к моему лицу, шумно делает вдох, будто хочет сказать что-то важное, сокровенное, заглядывает мне в глаза, но я быстро отвожу взгляд, и теперь пялюсь на его босые пальцы ног. Он хрипло смеётся. Не так, как обычно. На этот раз даже печально, а не истерически-визгляво. Я всё-таки снова смотрю на него, даже заглядывая в бедно-серые радужки, чего опасалась сделать раньше. Он морщит свой горбатый нос, наклоняет голову набок, и та лукавая улыбка неожиданно исчезает с его лица. Он разворачивается, снова идёт длинными шагами к окну, и упирается ладонями в раму, высовывая голову. "Мечется, словно птица в клетке" - думаю я, а потом улыбаюсь столь глупой мысли. Дура. Ветер трепет его длинные чёрные волосы. А изо рта вырывается маленькое, почти прозрачное облако белого пара. Или мне кажется. Он снова отталкивается от подоконника и идёт в мою сторону, уже не заботясь о плавности своих движений, и садится на табутет напротив меня, закидывая ноги на сидушку и тоже обхватывая своими худыми руками костлявые колени. Нет на его лице того противного прищура, и от этого он кажется таким человечным, словно живым. На кухне стало ещё холоднее. - Так ты всё-таки... ? - наконец спрашивает парень. Я молчу. - Передумала? Я тебе настолько надоел? - я продолжаю молчать, закусив губу и жмуря глаза. Когда ОН становится таким серьёзным, находиться с ним один-на-один ещё страшнее. Лучше бы он продолжал покрывать меня матом, смахивать цветочные горшки с полок, тушить спички о мои запястья, вырывать страницы из книг... Я молчу, и он молчит. Тянет руки к моим похолодевшим щекам, и его прикосновение кажется невесомым. Хотя так оно и есть. - Тогда прощай - говорит он Я открываю глаза, их щипет. На полу покрывается инеем лужа чая, из открытой форточки дует январский ветер. Я все ещё рву края своего одеяла. А напротив меня пустая табуретка. По щекам текут солёные дорожки слез, такие тёплые на моём лице. В квартире стало ещё холоднее. Доктор был прав. Лекарству понадобилось время, чтобы начать действовать.