В застенках каземата

Альваро Сантана любил жить. Он ценил свою жизнь, каждую ее минуту, но еще больше он любил свою родину и когда родной Сантьяго утонул в фашистком терроре, нужно было ответить за то, что ты тот, кто стремился построить справедливое общество, за то, что не хотел чтобы один человек заставлял другого ботинки языком чистить. Именно так думал он, когда его вели в колоннне пленных. Еще тогда, когда под палящим ослепляющим солнцем, черный, начищенный до блеска, кожаный сапог рядового солдата прошелся по его спине, его настигла эта мысль. Альваро затолкали в автобус, а если быть точнее забросили. Он ударился о чей-то затылок носом. В глазах тогда на мгновение потемнело, а позже он разглядел, что это была женщина. Одета она была в белый сарафан. Стрижка на ее голове была короткой и почему-то пленный обратил внимание на серьги-кольца в ее ушах. Она издала стон, когда Сантана ударился об ее затылок, разбив нос. Альваро охватил солнечный удар еще на улице. Тогда тот самый рядовой, который прошелся по его спине подошвами сапог, усмехнулся, снял с его головы шляпу и выбросил в урну для мусора. — Я запомню каждую складку твоей грязной формы, твои темные очки, твою свинную рожу, выродок! — подумал чилиец и сразу же после этого был схвачен двумя солдатами и заброшен в автобус. Стены нагревались под воздействием сентябрьской жары. Дышать было тяжело. Глядя на стекла окон хотелось их разбить, вырваться на свободу, убежать, улететь. Казалось, что проще пройти через ухо иглы, чем сбежать из проклятого автобуса. С мокрых черных волос Альваро Сантана стекал пот, рубашка и брюки промокли до нитки. Это была та самая голубая рубашка, которую ему зашивала жена, с которой они ныне давно в разводе и где она теперь только Богу и известно. Автобус ехал быстро, Альваро укачало и чуть не стошнило. *** Альваро мало чем выделялся от толпы остальных пленных, идущих в колонне. Таких как он было тысячи на этом проклятом поле, но Альваро все же отличился. Когда командующий Бьянки по кличке Принц проходил мимо него, он отважился показать офицеру язык и плюнуть в его сторону через сетчатую ограду. Дорогого стоило однажды обнажить стойкость характера. Тогда Принц приказал вывести его и поставить на колени. Два фашистких офицера тут же вытащили коммуниста на поле и стали бить прикладами автоматов. — Бейте этого козла! — стал орать Принц с пеной у рта. — И не смейте обращаться с ним как с бабой! Солдаты стали бить Альваро еще сильнее. Их темно-зеленая форма и черные сапоги мелькали в глазах пленного. Он прижимал локоть к локтю, закрывая лицо кулаками, и поджимал ноги. Багровой кровью залилось уже его смуглое лицо. Горело все тело. Фашисты сломали ему три ребра и кисти рук. Без зазрения совести поднимали они приклады автоматов на беззащитное тело безоружного человека. Фаланги его пальцев были выбиты, жгучая боль проносилась по ним. Альваро еще никогда не видел так много крови, да еще и на своем теле. С уголков губ кровь стекала полосами, с носа била ключом. Лицо чилийца покрылось кровоподтеками. Он стонал, ведь страдания выворачивали его нутро. Внезапно он увидел, что на помощь к нему прибежала та самая женщина из автобуса. Она в плаче выбежала на поле, ее рассудок казалось был помутнен. Она что-то несвязно кричала, но фашист не долго думая развернулся и ударил ее в лицо автоматом. Она пошатнулась, со лба побежал поток крови. Женщина схватилась за голову и села, рыдая. Все тот же фашист кидал на нее гневные взгляды, а потом подошел к ней и вырвал из ушей серьги. Женщина закричала от боли. С разорванных мочек пошла кровь, пронзающая боль овладела ею. — А ты недурна собой, шлюха! — крикнул один из офицеров и грубо схватил женщину за руку, крепко сжав. — Пойдешь со мной! Он потащил пленную к раздевалке стадиона, она пыталась вырываться, но только вывихнула себе руку. — Марксистская шлюха! Сейчас ты за все ответишь! Вы не люди, а твари! Свиноматка! — стал орать путчист, разрывая на пленной одежду и показывая ей горлышко бутылки и крысу. — Не трогай меня! — кричала она в ответ, пытаясь вырваться. Тем временем Бьянки приказал своим солдатам чтобы те стали пытать Альваро Сантана током. Через некотрое время Альваро оказался на электрической кровати полностью обнаженный. Электрошокер включали несколько раз и каждый раз било и каждый раз адски больно. Принц и его подчиненные глумились над этими муками, смеялись. — Если бы мне сказали, кого помиловать, Джека Потрошителя или этого сраного коммуниста, я бы выбрал Джека Потрошителя! — заявил один из них и залился смехом. — Я тоже сомневаюсь, что они вообще люди. Они просто так выглядят, а на самом деле они красные черти! — ответил Бьянки. Рядом с Альваро лежало еще несколько человек. — Вы этого никогда не забудете, сукины дети! — заявил Бьянки, включая электрошокер. Альваро после страшной пытки подумалось: — Конечно мы не забудем твою грязную рожу! Тебя будут помнить тысячи чилийцев! Мы будем преследовать тебя всю жизнь, пока наконец ты не исдохнешь в мучениях! *** На брата Альваро Лиуса Сантана через два дня написал донос его сосед. Об этом Луис конечно не знал. Он сидел в кресле, читая газету, а его маленькие дети Пабло и Кончита играли на полу, строя башенку из кубиков. В самом низу на пестром ковре стоял зеленый кубик, за ним синий, потом желтый, потом красный. В дверь стали ломиться, Луис подошел посмотреть в глазок и увидя солдат, тут же схватил детей за руки и наказал спрятаться им в шкафу. Вскоре дверь не выдержала напора и с шумом рухнула на пол. — Проклятый ублюдок! — заорал фашист и повалил Луиса на пол. Тот лишь улыбнулся в ответ, чем еще больше взбесил пиночетовца. — Смотрите, да у него в комнате весит эта хрень! — стал орать другой, показывая соратникам портрет Че Гевары и Альенде. — Да я заметил! — последовал ответ. После этих слов путчист завидел на полке бюст Маркса и отшвырнул на пол. Гипс не разбился. На эти крики и шум прибежали дети. — Скажите папочке пока! — заорал фашист и наступил на Луиса Сантана. К нему подключились остальные, начав топтать чилийца своими пыльными сапогами. Все это происходило на глазах у детей. *** — Боже! Дай мне сил! — шепотом произнес один из пленников, что сидел в раздевалке рядом с Альваро Сантана. Тогда Сантана вдруг вспомнил песню Виктора Хара и тихо запел ее хриплым голосом: — Пули и кровь на древе креста! Участь священна как у Христа!.. В ушах гудел шум, будто лопости вертолета, кости горели, словно Альваро только что окунулся в адский котел. Пленник стал подпевать Альваро. Петь было сложно, но они пели. Пить не давали заключенным второй день, и вот когда наконец случился переполох, привезли новых пленных, фашисты на время оставили их. Так люди наконец смогли попить воды. Внезапно к двум товарищам подключился и третий, когда те запели: — Они пришли с пустынных Песчанных лон, холмов, морей. Все реже бьется сердце, но Путь продлится сотни дней. У третьего заключенного был почти выбит глаз, сломана нога и вывихнута кисть. Даже в таком состоянии он решил подпевать друзьям: — Знаком им вид могильный, Хлеб вкусить все тяжелей. Они пришли с пустынных Песчанных лон, холмов, морей.» В то время Хара уже был убит. Все трое об этом знали и сердца их потому воспылали тогда благородной ненавистью. И с этой ненавистью к фашизму и с любовью народной звучали их охрипшие голоса: — Товарищ им сказал одно Людей быт тверже скал Истории всех штолен, Всех поселений стран, Душа страданьем дышит, Унижена она. Настал тот день и вся толпа Уж братство поняла. К работе вновь готовы, Шахтер и рыболов, Надежды песнь как волны, Союз создали вновь! Тростник и барабаны, Железных флейт напев, Посев взойдет желанный! Блаженный всем посев! Они многое повидали, как рубили штыками, забивали прикладами на смерть, пытали током, ощутили эти мучения на себе. И каждый из них уже не верил в то, что выйдет из этого лагеря живым, да и не хотел. Многие из них ведь получили ужасные травмы после которых-то и жить не захочется. *** Луис Сантана был расплющен по полу в кровавой луже. Его тело было покрыто страшными кровоподтеками, ребра, руки, ноги переломаны. В конце концов пиночетовец проломил ему череп и страдания его закончились, а дети стояли, глядя на все это со стеклянными глазами. Пятилетняя Кончита сделала шаг вперед и упала в обморок. Ее семилетний брат заплакал, подбегая к трупу отца. Фашист отшвырнул его в сторону, доставая нож. Тогда мальчик не выдержал и побежал прочь, а пиночетовец в него выстрелил. Трупы разложили по мешкам чтобы потом сбросить в кровавую реку Мапочо. Рядом с рекой на тротуаре путчисты разожгли большой костер для сжигания коммунистической литературы. — Мы принесли много писанины! Чего оставить, а что в костер? — спросил солдат офицера и протянул ему мешок с книгами. — Так, помотрим! — стал говорить офицер. — Хм, так! Как же сюда книга о Колчаке попала?! Колчак был правым адмиралом! О «Колчаке, крапиве и прочем» оставить! А вот «Архипелаг гулаг» сжечь! Все знают, что гулаг — застенки красного зверя Сталина! — Так точно! — ответил рядовой, а человек проходивший мимо горько рассмеялся. — Какие же вы тупые! — подумалось ему. — И это наша новая власть! Затопили город в крови, а книг не читаете! *** В это время Принц вернулся в застенки каземата смерти под названием «Стадион.» С ним пришло еще несколько солдат. Они схватили Альваро за плечи и опять обрушили на него удары прикладов, затем они стали избивать и его соратников. Альваро Сантана тихо запел песню Хара: — Победим мы! Победим мы! Песню подхватили два товарища, но удары усилились и песню прервали стоны. — Ну что, проклятые безбожники! Будете еще петь?! — проорал Бьянки. — Давайте, покажите фашистам свое бесстрашие! Альваро сквозь боль продолжил: — Победим мы! Победим мы! Его товарищ повторил за ним: — Победим мы! Но удары усилились, а после к товарищам присоединился и третий союзник. Но удары обрушивались на заключенных все с большей силой и тогда Альваро, откашлявшись кровью, тихим хрипящим шепотом произнес: — Победим мы... Бьянки стал орать: — Концерт окончен! Расстреляйте их! И выстрелы раздались потому что никакая сила не способна остановить пулю. Перед пулей все равны, но как они пели. Казалось, что трибуны и стены рушатся, бетонный пол трескается под ногами, казалось, что эта мелодия сможет попрать даже смерть в своей тяжкой агонии! Это был дух несгибаемый, стойкий! Это были голоса железной воли, сердца и умы, полностью принявшие наследие народа.