Цвета неба

У Армина температура под сорок, он хрипло кашляет каждые пять минут, спит почти круглые сутки, а в остальное время лежит в душном, надрывном бреду. Он все такой же тощий, как и две недели назад, когда Леви встретил его на улице, и не поправился ни на грамм с тех пор. Кажется даже, что похудел ещё сильнее, а еда, тёплая постель и лекарства не идут ему на пользу, словно организм этого паршивца нарочно делает все для того, чтобы сдохнуть. Леви это раздражает, и он ожесточённо встряхивает градусник, как будто стекло и ртуть виноваты в том, что жар не спадает. По-прежнему тридцать девять и семь — пролежит с такой температурой ещё недельку и можно будет копать могилку. Маленькую такую, незаметную, до которой никому не будет дела. Леви, разумеется, тоже не будет. Но пока что ему есть дело. Он хмурится, пытаясь вылить из полупустого бутылька с жаропонижающим нужную порцию, затем впихивает ложку в вяло сопротивляющийся рот Армина и приглушенно цыкает, когда часть драгоценной жидкости проливается на подушку. Лекарства нынче трудно достать, как и нормальную еду, а на хилого мальчишку и так ушло больше, чем на любого взрослого солдата. Делать нечего — все равно нужно идти к Ханджи за новой бутылкой. Но сначала Леви осторожно приподнимает Армина за голову и вытаскивает из-под него подушку, чтобы освободить её от испачканной наволочки. Вообще-то, она ещё чистая, только вчера постеленная — можно просто перевернуть и забить, но Леви все равно отправляется в прачечную за новым бельём — пятна его невыразимо бесят. Эрвин давно говорит, что у него не в порядке с головой. Скорее всего, так и есть, но что уж тут поделать. В коридоре Леви натыкается на Петру, спешащую в сторону казарм со стопкой свежих полотенец. — Доброе утро, сэр! — бодро здоровается она. — Как Армин? — Паршиво, — отвечает Леви, тут же проскальзывая за дверь прачечной, чтобы избежать участливого взгляда своей подчиненной. В полутемном помещении как всегда душно, пахнет порошком и мылом. Наволочку Леви находит почти сразу, но, вместо того, чтобы уйти, садится на стул и устало опрокидывается на спинку. Ему ужасно хочется послать все к черту. Себя в том числе. Эти две недели вымотали его сильнее, чем если бы он месяц провёл в экспедиции за стенами. Леви сам не понимает, в чем дело — точно не в том, что он возится с больным мальчишкой. По сравнению с тяжелоранеными, за которыми ему не раз приходилось ухаживать во время походов, приглядывать за Армином — сущий пустяк. Ему не нужно менять повязки, отдирая марлю от плоти вместе с липкой сукровицей, не нужно слушать протяжные стоны, полные боли и отчаяния, и нести героический бред про правое дело и войну за человечество, чтобы скрасить несчастным предсмертные муки. Армин болеет тихо, если не считать ежеминутный кашель. Он не капризный и ничего не требует — вообще ничего, он просто молчит, молчит все время, даже когда находится в сознании — но Леви отчего-то тяжело переносить его молчание, такое раздражающе-покорное, по-ягнячьи смиренное. Или, может быть, просто отчаявшееся? Не важно. Очкастая недовольна. И тем, что её оторвали от работы, и тем, что Леви в разгар простудного сезона, когда лазарет ломится от больных, переводит дефицитные лекарства на полудохлого мальчишку. Она смотрит на него непривычно серьезно, а затем таким же тоном произносит: — Больше не дам. Ты извёл за неделю больше, чем положено на человека в месяц. — Я заплачу из своего жалования. — Все равно — нет. Если тебе нужно, иди в город и гоняйся за спекулянтами, но я бы на твоём месте бросила это дело. Сам знаешь — то, что не хочет жить, никакими примочками из могилы не вытянешь. Леви знает, он столько раз был свидетелем подтверждения этого закона, но именно поэтому слова Ханджи злят его ещё сильнее. — И что мне теперь — сесть и смотреть, как он умирает? Зое только пожимает плечами. — А на что ты рассчитывал? Сразу же видно было, что он долго не протянет. Да и, в конце концов, тебе не впервой. Это правда: сто, двести, тысяча, может и больше — людей, чьи смерти они оба видели вживую (какая ирония). Но на этот раз Леви не может просто сидеть и наблюдать. Он действительно тащится в город и шляется по лавкам и чёрным рынкам весь день, пытаясь найти хоть один проклятый бутылёк с микстурой, которая продержала бы Армина на этом свете ещё немного. Он возвращается под вечер, вымотанный и ещё более злой, чем утром, с мешком сушеной солодки и банкой какого-то явно бадяжного варева, которое ему продали втридорога, и ненавидит себя до глубины души. — Как он? — спрашивает он у Петры, которая согласилась присмотреть за больным в его отсутствие. — Все ещё паршиво, сэр, — грустно улыбается девушка. Как бы в доказательство её слов, Армин заходится надрывистым кашлем, уже въевшимся Леви в самые перепонки. — Но Ханджи дала ему жаропонижающего и ещё какую-то микстуру, так что, может быть, ему станет полегче. Да, в другой жизни, судя по этим кошмарным звукам. — Спасибо за помощь, — произносит Леви, не глядя на неё. — Мне совсем не трудно. Они молчат. Леви разбирает то, что он купил в городе и надеется, что Петра уйдёт. Она и правда идёт к двери, но у самого порога оборачивается. — Капитан, это не ваша вина, — тихо говорит она, бросая на Леви робкий взгляд через полутемную комнату. — Как бы то ни было. — Я знаю. Армин опять кашляет так, как будто сейчас отдаст душу какому-нибудь богу. Петра вздыхает. — Доброй ночи, сэр. — Доброй ночи. Дверь за ней тихо закрывается, а Леви опускается в своё кресло и замирает, прислушиваясь. Он считает секунды между приступами — больше двух минут Армин ни разу не продержался. Ночь, конечно же, не будет доброй. Вместо того, чтобы думать о том, как он будет хоронить своего никчёмного питомца на пустыре за конюшнями, Леви вытаскивает из могилы собственной памяти далекие, почти такие же мертвые, как Армин, воспоминания, и отстранённо отдаётся им, заполняя этим бессмысленно долгие минуты. В этих воспоминаниях Леви шесть, ну может быть семь, и он лежит с лихорадкой в той дыре, где мать произвела его на свет. Она, кстати, тоже там — живая и почти здоровая, свалится с воспалением легких через неделю, когда Леви поправится, и уже никогда не встанет. Интересно, хотела ли она жить? Может быть и нет, Леви бы её не осудил за это. Не осуждает и теперь, а вот безволие Армина почему-то злит его. — Оставьте уже… — бормочет этот глупый сопляк сквозь трескучую слабость озноба, когда приходит время принимать лекарство, с таким трудом добытое. Леви в ответ хватает мальчишку за шиворот и рывком заставляет того сесть, а заодно и изумленно вылупиться во все его огромные голубые глазища. — Я вытащил твою костлявую задницу из канавы не для того, чтобы ты сдох от сраной простуды, — шипит Леви ему в лицо, а затем отпускает обратно на подушку и, налив сиропа в ложку, снова приподнимает над постелью, но на этот раз мягко и аккуратно, как будто он — добрая заботливая мамаша, квохчащая над своим ненаглядным сыночком. Армин послушно проглатывает все до последней капли, полощет горло, даёт промыть себе нос и растереть мазью грудь и спину, соскальзывает назад под одеяло, но, вместо того, чтобы спать и позволить своему тощему никудышному телу бороться с болезнью, пялится куда-то в сторону пустым взглядом, периодически прерываясь на привычный кашель. — А зачем тогда? — запоздало скребется по тишине его вконец осипший голос. Леви вдруг думает о том, что ещё ни разу не слышал, как он звучит в своём нормальном состоянии. Он вообще не знает, каким был Армин — когда не умирал ни от голода, ни от болезни и жил, как обычный беззаботный ребёнок. Ведь жил же, наверное, и, вероятно, не в самых плохих условиях, потому что такой дерьмовый иммунитет можно было вырастить только в теплице. — Я уже говорил тебе, чтобы ты не спрашивал всякую ерунду, — фыркает Леви. Ответов на вопросы вроде «зачем», «для и ради чего» у него ожидаемо не прибавилось, поэтому он от души советует: — Ты бы думал поменьше. Крепче бы спалось. И красноречиво подтыкает Армину одеяло, пряча его от юрких сквозняков, которые свободно гуляют даже по офицерским казармам. — Так что спи и живи. Понял меня? Армин кивает одними глазами, которые тут же устало закрываются. Не очень понятно, удаётся ему уснуть или нет — его дыхание и так донельзя слабое, едва слышное. Леви готов поспорить, что мыши дышат громче. Но Армина все же выдаёт подхрипывание, с которым он вдыхает воздух. Его щеки пунцовые, нос почти такого же оттенка и шелушится — наверняка ещё и свербит до слез после бесконечных промываний. Более чем жалкое зрелище, но на Леви оно внезапно производит странно успокаивающее действие — может быть, ему просто нравится наблюдать за страданиями других людей, кто знает. Не просто же так половина разведки считает его психопатом, избивающим женщин и детей по ночам для собственного удовольствия. С этими мыслями Леви задрёмывает прямо на постели Армина, приткнувшись затылком к стене. На другое утро температура не спадает, но сопляку, похоже, полегчало — даже приступы кашля сократились, хотя звучат они по-прежнему ужасно. Леви гадает, что сыграло большую роль — его внушение, наконец-то очнувшаяся иммунная система Армина, или та микстура, которую Леви прикупил вчера у грязноватого на вид деда, подозрительно похожего на наркоторговца. Впрочем, это не так уж важно — главное, что помогло. Конечно, на то, чтобы поправиться окончательно у Армина уходит ещё без малого месяц, но на протяжении его он с каждым днём походит на труп все меньше и все больше — на обычного мальчишку с когда-то наверное беззаботным детством. Леви сам не знает — почему, но и он чувствует себя так, будто оправился от какой-то тяжелой болезни и может, наконец, вздохнуть полной грудью.