До могильной плиты

Элли на маковом поле–Нерассказанное Загнутые в разные стороны ветки, опавшие листья, которые так и не убрали после сильного урагана, а погода и не собиралась улучшаться. Пустые дороги затягивает густой, до влажности на ладонях, туман. Капли от луж разбивались об кроссовки медленно, и даже расслабленно шагающего парня. Мысли точно так же, как и дорога, были затуманены, а на языке крутился ритм знакомой песни. Уже заучив этот маршрут за последние три года, он мог с легкостью назвать, сколько здесь деревьев и вмятин на асфальте. Сегодня Ива-чан опоздает, значит сегодня Тоору может утонуть в гуще своих мыслей. Сегодня Тоору снова легко одет для осенней погоды, и сегодня Тоору опять получит звонкий подзатыльник за это, а после, по дороге домой, выслушает кучу ругательств в сторону своего интеллекта. Глуповатая улыбка не сходила с лица, пока вспоминал грозный и до смерти смешной вид Ива-чана, который Тоору не раз успел запечатлить из исподтишка. Камешек, который он пнул по инерции, успел прилететь в ногу Ивайзуми. Тот пришел раньше, а может просто Ойкава припозднился. Парень, силуэт которого можно было заметить даже сквозь туман из-за ярко-оранжевой куртки, явно был недоволен. Ойкава приблизился ко входу в спортзал. Выражение его друга не особо могло радовать. Красный нос то и дело потягивал сопли, сморщенные до морщин, брови, кривая «улыбка» и укутанный в сто слоев Ивайзуми, не предвещал ничего хорошего. —Ива-чан, ты ведь сказал, что опоздаешь, разве нет? -с легкостью проговорил Ойкава, вытягивая из тонкой, даже на вид, куртки ключи и прокручивая их в замке, открыл дорогу для друга, который уже намеревался убить его самым зверским способом на Земле. —Дуракава, ты вообще на часы смотришь? Или у тебя нет такой функции, а? -немного гоповатой походкой Ивайзуми проследовал в спортивный зал, предварительно дав подзатыльник. —Ладно, такого больше не повториться. Сейчас уберемся и пойдешь чахнуть к себе в берлогу.-под «берлогой» он подразумевал комнату Ивайзуми. Даже не видя лица которого, с уверенностью мог сказать, он закатил глаза. —Не тяфкай, собачка. Молча убирайся и все.-если бы не дежурство в их команде каждую неделю, фиг бы Ивайзуми сунулся сюда, а вот Ойкава не прочь задержаться подольше. Подольше слышать запах дерева исходящего от пола, резины от протирания мячей и без сомнений моющих веществ. Тоору смотрит на стремительно двигающуюся спину, пока сам на дрожащих коленях вытирает невидимый слой пыли на подоконниках. Иногда отвлекаясь на завывания и постукивания об окно. —Помнится, когда это было… год, два назад? Мы в этот же день сидели у меня дома и пили какао с печеньем…-не успевая договорить, его перебивает шепот. Ивайзуми даже не отвлекается, продолжая тщательно подметать. —Шоколадкой. Мы пили какао с шоколадкой, в которой была малина. Тогда было холодней…-кинув скользящий взгляд на слабую улыбку Ойкавы, который пялился в пол и перебирал пальцы. Можно было подумать что он пытается слинять с уборки, если бы не новая порция моющего на следующий подоконник и мертвая тишина вокруг. Не прошло и минуты, как Ойкава подал признаки жизни. —Ты, до сих пор, помнишь? Не думал, что ты запоминаешь такое, Ива-чан.-смешок, который он пытался заглушить кулаком с запахом моющего с лимоном. Подрагивающие плечи, по которым можно вычислить насмехающегося Ойкаву. Будь у Ивайзуми плохое настроение, в него бы полетела швабра, а на голову было вылито то самое моющее. На счастье Ойкавы, в него полетел только злой взгляд и неодобрительное качание головой. —Я, в отличии от тебя, хотя бы что-то помню, Дуракава.-стремительно, на удивление, Ивайзуми уже ставил на место лавочки по обе стороны поля. Намечается матч, не особо значимый для команды, но такой значимый для Тоору. Может именно поэтому Ивайзуми так тщательно приглядывает за ним в последнее время. Gilava–Стабильно Не дает тренироваться. Зная, что Ойкава захочет попасть в зал любым способ, он словил его вылезающим из окна на кухне. Наверное, Тоору забыл, что Ивайзуми живет напротив и его комната выходит на комнату Капитана. Не дает смотреть матчи, вставая ночью попить воды, замечает, как из-за штор напротив пробивается едва заметный свет. Чертыхаясь и цепляясь об собственную обувь, выбегает в тапочках и пижаме к Ойкаве, который по прежнему хранит запасные ключи под горшком с декоративной хвоей. Путь до комнаты занимает ровным счетом—ничего. Пытаясь не разбудить родителей Ойкавы, пробирается в комнату на конце темного коридора. На двери виднеется множество стикеров с разных матчей, а посередине «не входить!». В миг, и Тоору уже от страха роняет наушники, а матч, игравший в 23 раз подряд за вечер, сразу перестает работать. В след выстраивается трехэтажное здание из ругательств разного вида. Не будь закрыта дверь, Тоору полетел бы в неё, как фанера над Парижем. Хватает пары выдохов, и Хаджиме уже сидит напротив поникшего Тоору. Тот снова раздирает кутикулу в мясо и продолжает пялиться на свои руки, пока до него не дотрагивается теплая по сравнению с ним рука. —Тоору, я ведь и просил, и предупреждал. Не сиди допоздна, но ты опять меня не слышишь.- медленно, дабы не спугнуть прогнувшегося от напора Ойкаву, протягивает вторую руку. В ней практически сразу же оказываются наушники. Тоору уворачивается, ёрзает, даёт понять, помощь ему не нужна. Или он так думает. Высвобождаясь от невесомой хватки, даже не давая посмотреть на ужасно уставшее лицо, он следует к кровати. Компьютер продолжает транслировать картинку, на которой остановился. Удар одного из нападающих, который пробивает тройной блок. Ивайзуми смотрит на компьютер, смотрит на укрытого с головой Ойкаву и снова на компьютер, в этот раз, выключая и забирая все диски. Даже те, которые он спрятал, в надежде на то, что их не найдут. Напоследок, Хаджиме проводит рукой по плечу Тоору, он не шевельнулся, затаив дыхание, пока дверь с облегчением не захлопнулась, а воздух перестал быть настолько труднодоступным. Знатно прокашлявшись, Тоору высунул руки из-под пухового одеяла втирая кулаки в глаза. Казалось, будто он хочет вообще остаться без них. Они красные, с синяками, постоянно слипаются, и адски горящая боль, похожая на покалывания сотнями игл одновременно. Тяжело сфокусироваться даже на простой стене перед собой. Все плывет, видно только странно вытянутые в разные стороны предметы. Кровать кажется слишком твердой, подушка горячей до ужаса, а одеяло тяжелым, что нет сил убрать его. Алёна Швец–некрасивые глаза В окне светает, а сна ни в одном глазу. Странные ощущения, он спал, он знает что спал, но это нельзя назвать сном. Пробуждения каждые двадцать минут, словно, он падает и просыпается только готовясь разбиться об землю, а тело содрогается в судорогах. Капли пота ручьями стекают с лица прямиком за шиворот насквозь мокрой футболки. Глаза по прежнему пекут, а шея, при развороте в сторону орущего будильника, так и отдаёт тянущей болью. Ему кажется, что если он повернется резче, шейные позвонки разорвутся, и он не сможет шелохнуться совсем. Каждое движение давалось с непосильным трудом. Брови съехались, разом показывая две морщинки, а губы скривились в непонятную полосу. Звуки зубов стирали эмаль до основания, пока Тоору все-таки не сел, свесив ноги с кровати. Тело качалось вперед-назад, руки по обе стороны не давали завалиться обратно в мокрое и до жути липкое постельное белье. Отряхнув ноги от надоедливых мурашек, поразивших его ступни, Тоору приложил все силы, что оставались, на удачный подъем со злосчастной кровати. Признать честно, ему было отвратно. Отвратно от слабости, от крутящей в разные стороны боли в колене, от блядского света, который намеревался просочиться сквозь серые шторы. От всего. Его тошнило от всего. Это не метафора. Тоору побежал в туалет… Его рвотные позывы не дали добежать. Половину вчерашнего ужина он расхлестал на пороге ванной. Противный, жуткий, липкий, прилипающий к самым гландам звук. Звук рвоты. То, что в нём оставалось, вышло наружу, прямо в туалет. Но с каждой попыткой встать, желудок и тело сгинали его напополам, заставляя корчиться, буквально нырять головой в свою же рвоту, пока он сам блевал желчью. Больше ведь нечем. Сначала водянистая, потом, желтая со сгустками скользящей из глотки желчь. Даже рвения дотянутся к рулону туалетной бумаги со слюнями на губах, заканчивались крахом. Желудок скручивало с новой силой, ему хотелось рвать, но даже желчь не вылазила. Словно зубочистку, его загибало туда-обратно. Горло першит и чешет наждачкой, хотелось прополоскать его, дабы избавиться от состояния мяса внутри себя. С глаз падали слезы, а сам Тоору обнимался с унитазом, утыкаясь в кружок лбом, не решаясь отойти. Слюни капали на штаны, оставляя разводы. Тоору не видел все в четкости, заплывшие от слез глаза, просто не могли нормально функционировать. Наотрез отказывался работать и мозг. Мысли не складывались в логичную цепочку, тело тоже не особо, оставалось только оторвать себя от пола. Тоору, даже, показалось, что он по необычайно легкий, а конечности и вовсе, невесомые. Ноги едва подрагивали, Тоору пялился вниз, а позже задирая голову обратно и видя более четко, чем раньше, свое отражение. В голове пронеслось «лучше бы я вообще не смотрел сюда…» Действительно, выглядел куда хуже, чем вчера вечером. Привычные синяки, но… лопнувший капилляр в глазу, мертвенная бледность, обкусанные в фарш губы, прическа, наверное—«это», трудно назвать прической, желатиновые волосы упавшие бесформенной кучей. Черт. Черт. Черт. ЧертЧертЧерт. чертчертчерт. ч…е…р.т… Единственное, что могло всплывать в голове. Единственное, что могло заставить его отвернутся от зеркала, в котором он видел уже не красивого здорового парня, которым любовался каждое утро, а затасканного дворового кота, побитый, помятый, уставший, больной… Раковина едва не ломается под тяжестью, пока он хватает воду, выплевывая «остатки» сегодняшнего утра. Их смывает. Как и то, что было в туалете. Почему? Почему ему снова нездоровится? Тоору задается вопросами, он ведь сдавал кровь, ему ведь сказали, у него все хорошо. Все хорошо, но почему снова все идет не так? Хороший иммунитет и крепкое здоровье посыпалось крахом в туалет следом за рвотой. Лицо кривится от собственной жалости, ему хочется кричать. Он не может. Счесанное до основания горло даёт о себе знать, даже не жалея Тоору. Поврежденные связки затыкают Тоору и его тупые попытки сказать даже простое слово. Крик немой. Немой, как и его мысли, которые долбятся в дверь внутри Тоору, ведущую к здравому смыслу. Смысл для Тоору имел только волейбол. Только он, ничего больше. Уходил рано— утренняя тренировка, приходил днем—собирался на тренировку, приходил вечером—с вечерней тренировки, не спал ночью—смотрел диски, ради тренировки… Каждодневные обычаи перестали меняться со средней школы. Именно поэтому Хаджиме взял жизнь Тоору в свои руки, раз тот этими руками держал волейбольный мяч. Именно он контролировал приемы пищи, про которые Ойкава забывал. Именно он забирал диски по ночам. Именно он вытаскивал его с зала под закрытие. Именно он видел то, чего не видели другие. Не видел даже сам Тоору… Доводилось прикладывать все силы. Да, без сомнений, Ивайзуми применял физическую силу. Но, кто сказал, что он хочет это делать? Тут крики Хаджиме уже становились немыми… Ломал голову, забывал про свои оценки, обеды, тренировки, семью, ради того, кого он хотел видеть счастливым и здоровым. Ради того, кто был совсем тупым, безалаберным, безрассудным, неистово противным и просто Дуракавой, но тот, к кому лежала душа, чертово сердце перестало функционировать, когда… а когда? Он сам не знает когда. Не будь этих чувств, этого сердца и этого Дуракавы, который заставлял лишь одной улыбкой затмить все мысли, людей вокруг. Заставлял от смеха брести сквозь серые потоки дней следовать за ним, как за путеводной звездой. Звездой его сердца. Души. Жизни… Ему стыдно признать, признать, что его разум, хлоднокровный мозг, захватил именно он. Ему стыдно сознаться, что он стал его воздухом, что без него, он задыхается, а легкие засыхают. «Хах, единственный дурак здесь, это я…» Хаджиме говорил себе так каждый, блин, раз, каждый раз, после того, как фигура Тоору заходила в дом, а он, даже не скрывая до смешного глупой улыбки до ушей, шёл на дрожащих ногах домой. Если бы Тоору только знал, какова цена этой заботы, точно бы отказался от самопожертвований Ивайзуми ради него. Голова пухнет от мыслей. Они путаются, клубок становится все больше и тяжелее. Тянет вниз, укладывая на мягкую, желанную подушку. Непроизвольное движение и совсем холодное тело согревает пуховое одеяло. Целебные свойства кровать не имеет, однако сон все же забирает оглушающую боль. ssshhhiiittt! –засыпай —Ойкава, алло, ты вообще меня слушаешь? Вот же, дурачье. Ничего доверить нельзя! -по голове прилетела швабра. Остро-колющая боль поразила всю голову, переходя в шею. Дыхание сбилось, пока Тоору, поворачиваясь в пол-оборота, откашливался, подавляя это смешком. —Ива-чан, я же просил.-потирая место удара, Ойкава кидал обиженные взгляды в Ивайзуми, который стоял сзади, чуть-ли не вплотную, и дыша в затылок, наблюдал за эффективностью «работника». —Я пошёл, как закончишь, закроешь дверь. Только посмей недоубирать. Я… -не договорив, его перебил Ойкава и его туповатые шуточки. —Что, накажешь меня, Ива-чааан? -протянул тот, тем самым дразнящим тоном. Если бы Ивайзуми мог убивать только одной злостью и усталостью от заебонов Ойкавы, то он бы давно снёс всю галактику в никуда. —Убью тебя, вот что.- продолжая ворчать, Ивайзуми скрылся. Тоору любил бесить Хаджиме, до того момента, пока его не начинали бить по горбу. Хлопок двери за лучшим другом прозвучал достаточно громко, пока эхо разносило его, все дальше подталкивая к Тоору, так и застывшему с тряпкой в руке. Кажется, вся бодрость и заряд энергии ушли следом за Хаджиме. Куда, в обоих случаях, Тоору не знал. Зона под глазами опухла в одно мгновение, а взгляд стал тяжелее, как и все остальное тело. Так сильно хотелось присесть, а потом и вовсе завалиться спать. Нет, нельзя. Вот что подумал Тоору, ему нельзя спать. Нужно перетерпеть эту усталость. Перетерпеть, как все то, что было раньше. Разочарование в себе из-за проигрышей, боли в колене на тренировках, апатию к жизни, тошноту каждое утро и выгорание ко всему. Перетерпеть и приклеить маску нарцисса и шута этим чёртовым клеем 505. Чтобы никто не добрался сквозь слои к настоящему лицу известного шута Ойкавы Тоору. Не добрался к тому лицу, которое он сам потерял в попытках убежать. Скорее всего, она срослась с обломками других масок, других людей, других личностей… Перетерпи. И всё будет хорошо. Сильные получают всё. Крутилось пластинкой на языке, превращаясь в единый гул и неразборчивый бред сумасшедшего. В такт словосочетаниям, тряпка скользила от одного подоконника к другому, пока Тоору не дошёл до того места, с которого начал. Помнится, Тоору оставался здесь «на подольше», подольше поиграть, подольше касаться мяча, подольше наслаждаться мимолётными моментами, пускай и в одиночку. Быть капитаном для него — это, быть опорой, надеждой, последней соломинкой, сердцем, мозгом команды, плечом для поддержки, лучшим, а главное универсальным связующим. Команда всегда оценивала его старания, как подарок с выше. Победы, победы, победы. Команда знала, чего стоит Тоору быть этим самым победителем. Вечный труд, смешанный с кровью и потом, а ноги от длинного пути стёрлись до костей. Команда всегда благодарила Тоору за это. Пусть в полной мере отплатить за такие усердия было им не по силу, Хаджиме, наоборот. Он всегда говорил сокомандникам, похвала и благодарность, для Тоору — лучшая вещь в мире. Чего стоит одни сплочающие объятия после проигрыша Карасуно, когда Тоору засел в дальнем углу раздевалки. Команда пошла к выходу, а Хаджиме поспешил к закрытому цветку под именем Ойкава Тоору. Словно маленький ребенок, он зарылся носом в олимпийку своего лучшего друга, пока сопли со слезами смешивались, оставляя следы на одежде. Хватаясь, и хватая воздух, жадно, лёгкие уменьшались. Корчась, цепляясь зубами за плечо. Каждый грёбанный раз, он кусал именно это плечо, именно из-за этого, у Ивазуми нисходящие синяки. Ему легче, и именно поэтому, он молчит. Молчит и терпит. «Ему станет лучше, я перетерплю». Всхлипы постепенно стихают, только мычание в куртку и хлюпанье носом. А на лице у Хаджиме лишь лёгкий след от улыбки. Команда не искала их, на то он и лучший друг, чтобы в нужный момент прийти на помощь, даже в таком людном месте, как соревнование. Спасибо команде, которая не полезла, ведь… Ивайзуми не впервой. Они знают, но не так много, чтобы ранить навязанное чувство гордости и независимости Тоору… Мысли лезли впереди паровоза, пока их не отгоняли, словно назойливых мух. Опомнился Ойкава, уже на повороте от школы. Сегодня не лучшая погода. С утра все такой же туман, кажется, даже гуще. Ветер все обдувает и так красные от недосыпа глаза, пока ноги все так же ступают уже в другом направлении. Совсем недавно, он возвращался домой, сразу после спортзала и других дел. Сколько времени прошло? Неделя, две? Ох, точно, совсем забылось. Прошло уже три месяца. Тогда он шёл в легкой футболке волейбольного клуба и шортах, а сейчас уже по отмораживающему конечности холоду в ветровке. Погода отморозила тело, пока Тоору этого не замечал. Ведь… у него мерзло только одно—лицо. Наверное, все из-за дурацкой улыбки и мыслях об странно связанном шарфе, уже выстиранного нежно-голубого оттенка, вместо насыщенного синего. Он был «взят», ладно, ладно, намеренно стащен с полки, после очередной посиделки с командой за фильмом про пришельцев. Вы бы видели, как все охали и вздыхали от очередного фильма про неоново-зеленых «ГАИшников». Особенно Ивайзуми, у которого и был стащен шарф. Тот, только сделал комплимент, якобы, Ойкаве, синий цвет идёт больше. Смиловался, втискивая в руки длинный, под метр шарф и выпихивая самого Тоору из дому. Скатываясь по двери и обжигаясь об щёки. Обжигаясь об щёки бледными до синевы ладонями, хлопок приводящий в здравый рассудок, выдох. Алексей Понаморёв–А мы не ангелы, парень Звон колокольчика над головой. В коридоре, на удивление, пусто. Только одна девушка за стойкой. Направляется к ней, как обычно. Они запомнили друг друга, за время захаживаний Тоору сюда. Как бы он оптимистично не выглядел, то, что он ощущал, значительно отличалось от реальности. Как белый и чёрный. Диалог состоялся не долгий, сочувствующий взгляд и в затылок кинутая фраза. «Вас уже ожидают» Тоору оттягивал этот момент, каждый раз попадая сюда. Раз за разом, он опускал глаза в пол, моля о том, чтобы сегодня его не ждали или хотя бы, чтобы позвали на пару минут, нет, даже на минуту позже. Только не сейчас. Хотелось разложить всё по полочкам, осознать ситуацию, найти выход. Как он делал раньше. Всегда есть выход, верно? —Всегда есть выход, верно? Доктор, вы ведь говорили, что все идет нормально.-неприятно тусклая лампочка, куча бумажек, вывески с названием болезней, даже, даже не завявший фикус. Тоору хватался взглядом за все, лишь бы не смотреть на единственного человека, который может сказать ему правду сейчас. Тот не спешил с ответом, стукая ручкой по столу и стискивая желваки до скрипа. —Понимаешь, Тоору. К сожалению, … врачи пока не могут найти лекарство. Мы можем положить тебя в больницу, чтобы…-скрежет лампочки и едва уловимое покашливание в крепкий кулак. —Чтобы я оттянул момент. Называйте… вещи, своими именами, Доктор. Буду признателен, если вы будете честны и скажите мне о причинах заболевания.-кровь отступила в пятки, «обнажая» ещё более раскрасневшиеся щёки и жар в спине. Обман самого себя, капкан. Вот, что можно ощутить, когда тебе ставят рак костей 2 степени. Сердце замирает, а вслед за ним понимание происходящего. Что надо делать? Что? Как? А потом… Почему? Впервые от услышанного Тоору чуть не потерял сознание. Внутрь проскользнуло неприятное, до дрожи в коленях и тряски рук чувство — страх. Скользил своими слизкими, словно нефть, щупальцами. Поглощал всё, с конечностей до самого сердца. Затемняя ясность мозга, а потом выталкивая слёзы из глаз. Липкие нити волнения завязали узел вокруг нервов, натянув их до предела. Заставляя трепетать от малейшего движения, а от слов вообще хотеть забиться в угол, где тебя не увидят, не найдут, не достанут. С первого момента это не исчезло. Совсем нет. Все усугубилось, как и болезнь, прогрессирующая к третьей стадии за эти три месяца. Три месяца упорных таблеток, мазей, анализов, болей… Тоору просыпался с ужасными болями. Хотелось биться головой об стену, чтобы потушить горящие приступы в костях, отвлечься на обычную мигрень. Только бы не сжирающий его кости пожар. Приходилось сжимать кулаки, что ногти впивались в ладонь. Помогало ненадолго. Недолгое время без трясущихся до недееспособности рук. «Мне нельзя умирать. Я… я еще не успел ничего сделать… Не прощу… Не прощу себя за это!» Сколько он не сделал, сколько не успел сказать, скольких он не хочет терять. Встряхивает головой, продолжая пялиться в ноги, так и не разбирая, да даже не обращая внимания на мямличество доктора. —Ты понимаешь, Тоору. Рак костей, а точнее причину его возникновения, не так просто вычислить. Особенно, если это уже в запущенной форме, ведь болезнь распространилась по всем мягким тканям, а после начала лишь прогрессировать, медленно… убивая тебя. Болезнь, поразившая совершенно неожиданно, как стрела в спину в темном лесу без возможности распознать лучника. Тоору идет прямиком в объятия костлявой женщины с четкими очертаниями внешности, как и имя, так и шепчущее «Смерть»… —Я, я понимаю. Сколько мне осталось? Максимум, который я смогу из себя выжать.-рука поднималась вниз-вверх, поглаживая, надавливая на колко-режущее колено. Словно коленная чашечка наровилась вспороть кожу и проделать выход «наружу». —Судя по недавно сделанным анализам, к великому сожалению, не больше 3-4 месяцев. Ходить ты сможешь ещё 2 месяца. На 3 месяц безоговорочная госпитализация. –ручка с названием антибиотиков черкала по бумажке с именной печатью доктора и направлением на предварительную запись в палату. —Удачи, Тоору.-слышится уже далеко позади. Спеша, Тоору покидает душное до удушения помещение. Холодный воздух ударил по лёгким. Тоору пришёл в чувство, поглядывая изредка на огрызок бумаги. Он так и хотел сжать его и закинуть в далекую мусорку, забыть, не видеть, не думать, не осознавать. Просто не знать ещё три месяца о своей смерти. Довольно тяжело знать, что ты умрешь. Люди, которые ищут смерть, её не находят. Пока те, которые рвут всю паутину смерти, дабы жить, погибают. И так всегда. Мы получаем то, что не хотим. Жизнь — не является бесценным даром, а желание и порывы лишь мимолётное влечение к чему-то новому и необычному. Прежде чем мы узнаем правду о серой рутине, мы отрицаем. И как же это глупо. Давно пора снять розовые очки и надеть очки с диоптриями. Никогда не бывает хорошего финала в жизни, никогда. Только исход не намного лучше, чем мог быть. Мы тешим своё самолюбие тем, что закрываем глаза на дорогу, которая перестала быть ровной с начала пути. Наверное, его вообще не стоило начинать… Дом. Милый дом. Такой привычный, но не объяснимый запах. Родной. Тоору ловил последние возможности запомнить место, где он вырос. Рукой, около выключателя, он нащупал ту самую вмятину. Когда-то они с Хаджиме представляли себя пиратами с деревянными мечами, до того момента, пока Тоору не промахнулся в стену, сделав в ней едва заметную «царапину». Воспоминания не были чем-то новым для Тоору, до момента постановки диагноза. Все началось со старых песен. Тот плейлист, да, тот самый, который он составил очень давно. Который был нетронут, а любимые треки в нем заменили обычные, популярные сейчас. Тогда, у него закончился мобильный интернет, а за ним перестал работать Spotify. Долгая поездка в автобусе и без музыки — пытка, думал Тоору, листая смартфон и находя пальцем нужную иконку. Пускай там и не было того показушного и популярного у молодёжи, он решил «Раз мне осталось недолго, начну делать то, что мне хочется, хоть раз в жизни», облокотившись головой об холодное стекло, по которому катились капли. «Тик-так, мы никогда не ошибались так» Валентин Стрыкало, Вспак, Пирокинезис, Флёр, Элли на маковом поле… Каждую песню знал наперед, подпевая каждой строчке. Как же хорошо… Непонятное в грудной клетке грело, пока руки и нос были холодными. Эти песни, родные, под них происходили все важные и просто дорогие сердцу моменты. Нельзя Такое описать словами, ведь, для каждого из нас родное и любимое в душе занимает определенное место и точно сказать, как именно мы это ценим, нельзя. Единственное сходство — это именно та любовь, которая непосредственно останется с нами, даже если все плохо, даже если мы не вернем прошлое, даже…если мы умрем, нам будет что вспомнить с самой яркой улыбкой на лице. С которой, до безумия глупо, но так прекрасно одновременно выглядел Тоору, вдыхая аромат дождя из открытой форточки. Ветер портил укладку, а нос то и вообще стал красным до соплей. Прикрывая глаза от удовольствия, всплывают моменты с Ивайзуми, который трогал его нос тыльной стороной ладони. Одёргивая руку с глазами по пять копеек, начинал доставать из рюкзака запасной шарф. Несуразно завязывая так, чтобы было видно только глаза и волосы. Шерсть щекотала нос, Тоору тянулся открыть лицо, пока не получил смачного хлопка по рукам. Потом дошло до готовки любимого орехово-бананового пирога, по рецепту его матери. Готовила она его, на особенные события, но после повышения перестала вообще. Представьте Ойкаву в фартуке в розовую клеточку, с поварешкой в руках и потрепанной жизнью тетрадкой, с еле понятным почерком, который он, с усердием до морщин пытался понять. Пусть он и получился подгоревшим, Тоору все равно разложил его по судочкам, посыпав пудрой и тертыми орехами. После тренировки парни съели все за несколько минут, всю дорогу выклянчивая как цигане (без дискриминации) рецепт «волшебно-сытного пирожка», как прозвал его Матсукава. Нервы–станция туман Помнится, следующим его пунктиком в суматохе серых дней был поход в парк аттракционов. Да, именно это. Тогда было пасмурно, казалось, тепла не будет, а солнце и вовсе еле пробивало сквозь густые тучи. Ива-чан, укутавшись по самое «не хочу» в самые тёплые вещи, что у него вообще имелись, что-то говорил про холод. Тоору… Тоору как обычно лёгок на подъём. Стиснув руку в перчатке своей, что чуть что, отнимется и отвалиться, но, не замечая этого, продолжал подталкивать своего Друга за собой. Неизвестно, проклинал в то время Хаджиме Тоору и его тупые идеи, или… Или перчатки… что… Что забыл надеть Тоору. Ведь даже через ткань можно было ощутить его ледышки. —Ты ведь знал, что будет холодно.-утверждал Хаджиме, при этом пристраиваясь напротив Тоору. —Знал. Тот торопливо засунул руки в растянутые им же рукава олимпийки. Отводя взгляд и улыбаясь сквозь стучащие, казалось, оглушительно в такой тишине. Только шорох от троса и завывания ветра за стеклом. —И всё равно не оделся потеплее? -тут уже Хаджиме смотрел на него, как на чокнутого, а может и на человека, который захотел отморозить себе все. Хотя, судя по всему, всё сразу. —Нет. За то…-его успокаивающую речь прервал цокот собственных зубов, попытки продолжить звучали не очень. —Как ребёнок. С детства вообще не изменился. Я все, конечно понимаю, но надо хоть носить с собой чай, кофе, я там не знаю. Нет того, кто знает Тоору, так как Хаджиме. Нет того, кто будет бороться за его здоровье так, как он. Нет на свете того, кто будет рядом с ним до конца, но есть Хаджиме, который готов им стать. Готов быть кем угодно, где угодно, главное с Тоору. Дружеская любовь и верность зла, особенно, если думаешь, что у вас ещё есть время. Когда его меньше, чем в обрез. Нельзя сказать наверняка, сколько времени прошло с последнего приёма у врача. Около месяца. Месяца не самых лучших дней, Тоору не признает, но дни стали проходить странным чередом. Быстрые дни и едва тронувшиеся с места минуты. Всё это время, этот мучительный месяц шла глобальная подготовка к матчу. Нужно было соответствовать именитому названию команды и соответственно, хорошо встретить гостей. Каждый день Ойкава приходил раньше всех и уходил позже всех. Не только, чтобы открыть/закрыть зал и достать инвентарь, но и чтобы привести себя в чувство. Чтобы он не был похож на еле-живого мешка с костями. Чтобы просидеть на лавке и пялясь в одну точку набираться сил на ближайшие три часа. Чтобы до чёртиков не трястись от простейшего прыжка при пасе. Он собирался с духом, а как только дверь издавала звук, его лицо переставало быть уставшим и превращалось в… довольно бодрое (?). Так может показаться на первый взгляд. Задержи своё внимание на глазах Ойкавы хоть на долю секунды, уже и не заметишь того азарта и огонька что был. Тоору казалось, что Хаджиме читает его как открытую книгу, но склонялся к тому, что ему это всё кажется. Ведь он не может вот так себя раскрыть. Подозрение к Ивайзуми закрались после того, как Тоору не смог удержать привычный стакан какао. Пролив всё содержимое на пол в зале. Подумаешь, случайность. Однако, как только они спохватились за тряпку, довольно тёплые руки соприкоснулись с ледяными, словно большой кусок откусанного мороженого пальцами Ойкавы. Отговорки по типу, «Я подмёрз, а трясутся из-за усталости, не обращай внимание». После чего убежал домой, пока друг соображал. Хватило ненадолго. Да что уж там, его хватило до поворота в ста метрах от школы, пока тот не начал задыхаться от собственной мокроты. Кашляя и прекращая, и так по кругу, пока в горле не пересохнет, и кашель станет невыносимым до потемнения в глазах. «Только бы не узнал», прометнувшая мысль, как пуля, пролетевшая в миллиметре от лица. Твёрдое чувство, едва хватает места для воздуха. Тоору не хотел бы, не хотел бы, чтобы Ивайзуми узнал раньше, пока не решится высказать всё сам. Знать бы, как это преподнести, чтобы Хаджиме не похоронил свою жизнь рядом с телом Тоору. Этот месяц проходил именно так, с подозрительным поведением Тоору и подозревающим взглядом Хаджиме. Делать поспешные выводы никто не спешил, только наблюдали со стороны. Хаджиме попросту смотрел с разных углов, которые до шаблонности оставались одинаковыми и до не настоящего идеальными. Сколько бы не вглядывался, Тоору оставался таким же. Поведение, речь, мимика, игра, возможно даже стала лучше. Что-то всё равно было не так, не так как нужно. Не хватало одной детали, но какой? Если бы это было известно, он бы не терзал себя по поводу и без. Было бы проще. Возможно. Лютики - просто Лера Тоору как солнце в холодные дни, ярко появляется и незаметно исчезает. К тому же, исчезает без предупреждения. Был в другом конце зала, отвернулся, и его уже нет. Хаджиме пытался застать его, даже одевался раньше, но всё равно словно ловил воздух голыми руками. Про разговор и речи не шло, Тоору сразу начинал чем-то заниматься и кормить «завтраками» о том, что они сходят в кино на выходных. Первые, вторые, третьи и четвертые выходные он не пришёл к кинотеатру. *Был в сети давно* Настолько давно, что даже мессенджер не знает, когда Тоору отвечал на сообщения в последний раз, а звонки переадресовывали на автоответчик «Хорошего дня, вы набрали Ойкаве Тоору, если вы Тобио-чан или Ушивака, прошу покинуть звонок и выкинуть свой телефон вместе с моим номером в океан. Если вы не за этим, подождите пока я выйду на связь. Спасибо» и длинный, противный гудок. По кругу. День за днём повторялись. Родители Тоору, говорили, что он ушёл недавно, так и не заставая его, Хаджиме уходил к себе. Казалось, что Тоору превратился в неуловимую тень. Следует по пятам, присутствует на тренировках, смеется, шутить, ты его видишь и слышишь, но не можешь поймать. Чудом кажется уже то, что ты успел столкнуться с ним взглядом. Он перестал смотреть людям в глаза… Именно так прошёл месяц в попытках Ивайзуми словить его, и в попытках Ойкавы исчезнуть и не попасться. Именно так продолжается жизнь Тоору, пока он ходит к своему врачу, каждый раз ожидая, заходя в кабинет, услышать о ремиссии. Будь мы в сказке или в слащавом фильме, так бы всё и было, но это жизнь. Она не будет радужной и с розовыми блёстками, Тоору это понял на собственном опыте, именно подарок от судьбы в роли полного говна он разгребает до сих пор. Знать бы, найти бы тот ответ, который бы устраивал, будь то тысяча и миллион таблеток, но хоть бы снова ощутить теплоту собственных рук, истинный вкус какао. Блять, почему?! Почему Тоору, Тоору который всегда преуспевал, помогал и выручал платиться этим блядским холодом в пальцах рук и ног, он порой даже не чувствует собственных конечностей, а ребра и ноги сводит в конвульсиях и приступах той боли, которую описывать страшно. Он не может различить по вкусу какао и воду, всё кажется до жути грязным, словно земля что остаётся послевкусием на кончике языка, а убрать не получается. Дорога вся затвердела от холода, как и сам Тоору. Настолько привычные синие от плохого кровообращения руки, от ветра обдувающего всё, вероятнее, грелись. Можно сказать, что ему мерещилось. Ведь на улице -17, а ветер северный. Всё время, что заняла дорога, ему приходили сообщения, а он каждый раз убирает их с главного экрана, а потом и вовсе вырубает телефон. Лицо Тоору давно уже перестало иметь румянец, даже от морозной погоды его больше не наблюдалось. Не наблюдалось и его привычного потока мыслей, которые он все, конечно же, не выкладывал, сейчас в голове пусто (?), вообще ничего. Ни песен, ни тех привычных проанализированных ошибок соперников, тактик для пассов, ни даже размышлений о диагнозе. Ничего. Пугающая тишина внутри себя, самая страшная вещь, которую можно ощутить. Когда нет ничего, а эмоции стали бесполезным расходником энергии. Для Тоору уже давно стёрлась грань между сном и реальностью, порой, даже сон походил на серую, холодную, как зимнее утро перед школой, реальность. Доходило до того, что он пытался проснуться после сна, от недоверия к реальной жизни, что потеряла смысл этого самого слова «жизнь». Тоору держался, его рвало, его крутило, кости ныли, ему было больно, но он держался. Держался до матча. Вот он уже почти идёт к раздевалке, самый последний, без лишних вопросов, от которых штукатурка в пустой голове сыпалась. Колени сводит, но он не ощущает этого, онемение, лучше, чем боль. Лучше может быть всё, только бы не эта режущая боль при любом его движении, даже лёжа. Сейчас ему бы меньше всего хотелось столкнуться с кем-то за дверью, не зная есть там кто-либо, он делает глубокий вдох и резко выдыхает, одновременно открывая дверь. О да, улыбка, что он натянул за секунду до, пригодилась именно сейчас. Если бы только не было так тяжело удерживать её на лице, было бы проще… —Ойкава, тебя, где носило? И объясни мне, почему ты постоянно пропадаешь? –Иваизуми стоял прямо перед Тоору, который явно был слегка удивлён. Кого-кого, но не его. Не сейчас. На поле, пожалуйста, но только не в раздевалке и настолько близко, что только слепой не увидит его «мёртвого» лица, а главное, избегающего взгляда, который цеплялся за все, что только можно, но в итоге возвращался к строгому лицу Хаджиме. —Я… Ива-чан, не стой столбом, мне нужно переодеться. Я шёл сюда, но понял, что ты будешь, голодный после матча и купил твой любимый круассан с шоколадом и орехами. И я не пропадаю! Обижаешь, Ива-чан, я просто спешил. Начинаешь тут.-всучивая ему в руки пакет из пекарни и попутно проходя к самым дальним шкафчикам, он непременно снимает одежду, под которой уже красуется форма АобаДжосай. Увидь кто его острые рёбра, точно бы сначала бы проломили их, а потом уж начали спрашивать. Внимание не в его планах. Ива-чан просто стоял с пакетом в руках, даже не опуская взгляда от двери. —Что с тобой, Тоору? -имя… Не прозвище, не фамилия-имя. В голове, где было до этого пусто, пролетело три фазы: Бей, Беги, Замри. Не в способности понять, Тоору обернулся на своего друга, на его спину, напряжённую, с номером 4. —Эм, ну, ничего? Наверное…-добавил он последнее едва уловимым шёпотом. Напряженность вибрировала в груди, как открывшаяся рана.—Нужно идти, матч скоро начнётся, а я ещё не размялся. Поговорим потом.-после этих слов, вещи оказались запихнуты в шкафчик вверх дном. Пробегая мимо Ивайзуми, парень даже не обращал внимания на не зашнурованные кроссовки. В тихом коридоре эхом проносились звуки отбитых мячей, сцепления резины и пола, подбадривающих слов и утяжелённого дыхания. Его было отчётливо слышно даже среди множества других отвлекающих вещей. Резкие, обрывистые выдохи. Тоору положил руку на грудь, ощущая, как она поднимается и опускается. Напряжение не утихало, а ребра кололо иглами. Даже дышать больно… Скомкивая футболку и скрепя зубами, продолжал долгий путь в зал, который, пускай и находился в пяти метрах от него. Чем ближе он к залу, тем громче голоса других. Чем громче голоса других, тем тише его скрипучий голос, как старый паркет ночью. За массивной дверью, скрывается огромный по размерам с коридором позади зал. Яркие огни освещают опытных и не очень игроков, их навыки и ошибки, их радостные и сосредоточенные лица. Слишком ярко, слишком просторно и слишком людно. Не привыкая к резким перепадам яркости, размыкает глаза и следует к своей команде. Глаза с привычными синяками слезятся, видно размыто, хочется закрыть их. Оставаясь не замеченным до последнего, он стоит поодаль ото всех, пока Куними не указывает немым кивком на его шнурки. Тогда его запрягают. Не видят, не замечают, не подмечают, даже не смотрят на его лицо. Тренер начинает гонять их на разминке, а к Тоору после его ряда неудачных пасов, прилетевших прямо в голову тренеру, Куними и еще раз тренеру. Все заняты и пропускают сквозь внимание его косяки, продолжая разминку. Ива-чан подтягивается к началу игры, а Тоору держит подбородок чуть выше, чем лица противников. Ненависть тех, кто по другую сторону сетки, лучшее лекарство для Ойкавы. Для Великого Короля, который питается такими, как они. Сегодня, сегодня ему уже не важно, как его видят соперники, их лица не запоминаются. Всё идет по кругу. Люди сменяются по передней и задней линии, проходя через линию подачи. Он уже сбился со счёту, который это подача и пас всем, кроме Хаджиме. Тот отделывается только короткими, стреляющими взглядами на связующего. Zamigaet svet - KENTUKKI Выигрыш. Он не сомневался. Ни разу. Уверенность была лишь в этом. Они переиграют, уничтожат, сотрут в «ничто», оставляя противника за спиной, как ненужную вещь. Тоору хлопает по спинам сокомандников, что обливаются потом и смехом. Их собирают по линии для фото. Фото на память. Наверное, издалека не будет видно его бледноты, и это не испортит внешний вид иллюстрации, что достанется всем и каждому, включая главный спортзал, на них смотрят, и будут смотреть. Они — пример. Он — Король. Корона не повод для гордости, сейчас не сверкает золото, натёртое до блеска, а драгоценные камни не поглощают завистливые взгляды. Нет. Сейчас корона тяжёлая, давит на голову, словно терновый венец, раня череп и врастая с корнями в мозг, а камни потускнели от количества апатии и темноты прошедших дней. Все напоминания стали пылью под коркой черепной коробки. Он стал пеплом в лёгких других. Убивая, вслед за собой. Отрицая это, твердил, что протянет до последнего вздоха и будет вести команду к вершине. К небесам, где ему суждено оказаться. На фотографии он в центре. Первый. Первый номер и первый, кто уйдёт. Фотограф тараторит, якобы фото отличное и все классно вышли. Получат через три недели в определённых размерах. Тоору даже смешно. До обиды смешно. Давится своими же смешками и эмоциями, зачем ему фото если он сдохнет в конце концов? Зачем ему фото, где ясно видно, что он как блеклое пятно, что не меняет цвета от нагрузки и привлекает лишнее внимание. Плохое внимание. Зачем ему фото, которое до конца будет толкать его к мыслям о завязке с волейболом, пока он будет прикован цепями к кушетке. Твёрдой и неудобной, на которой и помрёт, пока его команда назначит капитаном Хаджиме, по завещанию Тоору. Написанное от руки, корявым почерком, дрожащей руки, что схудла от болезни. О его смерти узнают, только когда он умрёт. Эгоистично, наверное. Но ему хочется видеть их счастливыми до конца. Своего конца. Хочется радоваться их победам, вместе. Получиться радовать их победам, вместе, но порознь. Они в спортзале, он двумя метрами ниже. Тоору желает лишь одного, чтобы они держались победителями до конца учёбы. Он не хочет сломать тех, из кого буквально вырастил чемпионов. Не хочет стать причиной проигрышей. Их проигрышей. Как ни крути, он навсегда будет Ойкавой-саном, что может хранить секреты и раскрывать потенциал. Он хочет, чтобы о нём помнили. Помнили всегда. Но помнили с улыбками на лице. Помнили во время побед. Помнили во время встреч одноклассников. Помнили о нём, когда будут счастливы. Даже и без него. Тоору не сможет стать волейболистом мирового уровня. Но сможет стать капитаном, другом, товарищем вселенского сердца. Уже стал. Признать честно, Тоору уже потерял надежду на выздоровление, из-за чего забивает на всё, а в его ушах звучит музыка. Разрывает наушники и его слух, раскрытая курточка пахнет отталкивающим запахом больницы, а от него веет чем-то на грани неимоверного отчаяния и непробиваемого облегчения. Сможет ли он освободиться, когда почувствует объятия Смерти, что будет нести его? Не знает. Но узнает. Сейчас же понимает, что чувствует лёгкость от матча, и от чёртового дня. Хер его знает. Причина не ясна, но Солнце сегодня светит только для него. В лицо, он щурится и улыбается, как дурак. Понимая, и трезво осознавая, Вселенная готовит его к приближающемуся концу. Освещая его путь, вдали которого будет светить яркий солнечный свет. Даже когда темно, даже когда холодно и пасмурно. Как и сейчас. Он пританцовывает, кружась и уже добегая до дома. Где ожидает новая доза таблеток. Не помогают. И не помогут. Поздно пить боржоми, когда почки отказали. Но он по инерции кидает в рот, на сухую. На стене виднеется новое золото. Им гордятся. Все. Родители, друзья, знакомые, некоторые, что даже просто видели его. Он не придаёт своим успехам должного значения. Но им. Им гордится Ивайзуми Хаджиме. Ему достаточно только его. Гордость, скрытая, но такая видимая во время его нахождения на площадке, хватает. Этого не может быть много. Пускай это чувство заполонило его лёгкие водой с мыльной пеной, рот, голову, живот, заменила кровь на прозрачность. Она была с пузырьками. Вода была с маленькими пузырьками воздуха, что давали дышать в это время, пока он тонул в этом омуте. По собственному желанию. Он бы утонул в Ивайзуми Хаджиме, если бы мог. Если бы мог найти в себе смелость перешагнуть эту тонкую, стёртую черту «друзей». Если бы мог перестать делать смешные попытки скрыть своё. Если бы мог перестать кидать взгляды в его спину. Если бы мог забыть его. Если бы мог… Он уже утонул в одном его имени. Если бы мог, растворился бы, без остатка. Оставляя себя без остатка Ивайзуми Хаджиме. Если бы мог, он бы позвонил и признался бы. И он звонит. Дурак, не ведает что делает. Но он знает причину этой резкости и необдуманности. Знает и понимает, он эгоист, но хочет, чтобы он знал. И не важен исходит. —Ты опять сбежал.-не "алло", не "привет". В этом весь Хаджиме. —Не важно. Слушай. Ты важен для меня. Понимаешь? Не только как друг, не только как лучший друг, больше. Как Земля без Солнца. Как человек без сердца. Ведь ты моё Солнце. И ты, моё сердце. Понимаешь? -долгое молчание и тишина для Тоору больше, чем ответ.—Ива-чан? -надежда и снова тишина. —Не пойми неправильно, я просто не могу.-надежда утеряна, тишина тоже. Гудки для Тоору-последнее связанное с ним. Но он сумел. Сумел признаться не только ему, а и себе. Он счастлив. Хмурое небо освящает его. Солнечный мальчик, и Солнце сегодня светит только ему. На него. Напрямую освещая путь, что заканчивается здесь. Ему не холодно, ему тепло от светлой дороги впереди. Ему тепло. Ему не нужно быть кем-то, чтобы о нём помнили. О нём помнят и без всяких стараний. Для них он — Ойкава Тоору, никто другой. Его любят, им гордятся, помнят, улыбаются… вместе с ним, пускай и не знают, что он всегда останется с ними. Пока они помнят — он будет опорой и поддержкой, даже тогда, когда он лишь образ, что стал фундаментом для будущего многих. Ойкава Тоору оставил за собой настоящее наследие. Наследие, что не умрёт, пока о нём помнят. Не умрёт, пока его есть, кому оберегать.

Ойкава Тоору «Ты построил мир, в котором тебя всегда будут помнить» Любим навеки.