сегодня был повод.

      Десять пятьсот. Столько стоила комнатушка коммуналки на семнадцать квадратных. Кровать, рабочий стол, скрипучее кресло, сидеть в котором если и было удобно, то только когда друг на друге, совковые фотообои с сосновым лесом, паркет с тёмными проплешинами и тем-самым-о-котором-вы-сейчас-подумали ковром на полстены. Бонусом к этой ахуенной картине шли таракашки на кухне, через раз работающая кофеварка, протекающая стиралка — но некритично, нужно только ведёрко поставить под определённым углом, чтобы не получить пизды сначала от соседей снизу, а потом и от хозяйки комнаты. Катька, племянница собственника соседней комнатушки — алкаша ещё того на самом деле — им объяснила, как надо. И ведёрко дала. Синенькое. А таракашки ещё с со времён детского дома стали обстоятельством терпимым. Серёжа даже одного назвал Лёшкой — правда, Олег по незнанию на следующий же день Лёшку траванул с остальными какой-то химией из магазина напротив, так что с питомцем не срослось.       Десять пятьсот составляла пенсия Серёжи по сиротству, которую он получал, будучи студентом второго курса МГУ, только благодаря этому, собственно, второму курсу МГУ. Выплата осуществляется детям до 18 лет или до 23 лет, если они обучаются по очной форме по основным образовательным программам в организациях, осуществляющих образовательную деятельность (пп. 3 п. 1, п. 3 ст. 11 Закона №… Да похуй. Начисляется, и отлично. А какой именно закон, подзакон или бумажка регулирует эти десять пятьсот, как то до жути насрать.       Если бы их с Волковым одну на двоих душу кто-то выставил на аукцион, то вряд ли она бы ушла дороже чем злосчастные десять пятьсот. Да, вот так просто и скучно. Не шестьсот шестьдесят шесть, не тринадцать, да даже не за трехрублёвую петровскую монету, прости господи. А самые обычные, никак не связанные с потусторонним миром десять пятьсот. В конце концов, и дьяволу иногда наскучивает играться со знаками, и он просто покупает парочку душ за наличку. Скучно до жути.       Олег не интересовался, но, скорее всего, другие жители коммуналки на пять комнат платили не сильно больше или меньше, чем они с Серёжей за свои семнадцать квадратных. И им за соседство с Разумовским, не особо общительным студентом, и его другом Волковым скидка не полагалась, а покрывать чужой недосып из личного кармана в стиле альтруизма Серёжи, конечно, но не на столько. Денег не хватит.       Так что сейчас распластанный на кровати Разумовский, тело которого уже не первую четверть часа Олег изучал поцелуями, одной рукой сжимал край откинутой в сторону подушки, а ребро свободно ходящей ладони прикусывал до видимых следов, стараясь не стонать в голос.       На часах были ебучие четыре утра, за стенками были ебучие спящие соседи, на календаре был ебучий июль, в университете была ебучая сессия — знаете, сейчас, когда чуть отросшая щетина поцарапывает внутреннюю сторону бедра, а затем её хозяин нежно исцеловывает раненое место тянущими, мажущими поцелуями, которые доводят уже до почти болезненного возбуждения, всё становится ебучим. Только Серёжа у нас в этой ситуации ебаный. Олегом.       Хотя нет.       Пока нет.       Ощущение, что они сами не поняли, когда, кроме давно разделённой на двоих булочки из приютской столовой, дружбы, будущего, жизни, они стали делить ещё и любовь в самых киношно-романтическом и порнушно-пошлом её пониманиях одновременно. В целом, момент, когда их отношения, всегда отличные от привычной дружбы, зашли за черту, отмеченную «встречаются», прошёл мимо них самих. Эмоциональная оголённость, искренность, огромная привязанность, жажда отдать всего себя заботе о своём человеке, родном, близком до боли — такое было всегда. А миг, когда объятья посреди ночи стали не просто успокоением, а жестом близости, поцелуи от умилительных в щеку и нос перешли к губам, шее, наполнились страстью и физическим обожанием, либо действительно оказался мигом, который промелькнул и остался незамеченным, либо растянулся на многие годы, растянулся так плавно, размеренно, тонким слоем, что заметить эту плёночку, идущую поверх каждой секунды их жизни, не получилось. Да и не то чтобы они особо нуждались в ещё одной годовщине. Годовщины вообще не их фишка.       Их фишка — любовь, как бы до жути заезжено это ни звучало. И чем бы ни была эта их любовь, совмещающая в себе небывалую заботу, желание защитить, уберечь и практически болезненную открытость, страсть, обжигающую руки тягучим мёдом, а затем долго-долго залечивающую эти ожоги льдом прохладных губ, успокаивающим дребезжащие раны. Созависимое притяжение, связь, которая намертво вшита на пару уровней глубже подсознания.       И эта любовь со временем стала проявляться в ещё одном ключе, интимном. Так, к девятнадцати годам у них совместного было много, разного, и не раз. Но всё это совместное, какой бы откровенностью перед друг другом оно ни отличалось, не доходило до проникновения. Как ни крути, зажимы и страхи никто не отменял. В детском доме, где скрыться от назойливых глаз воспитателей выходило не более чем на минут двадцать, о какой бы то ни было подготовке, как физической, так и моральной, даже речи не шло. А когда стены детдома уже были покинуты, привычка того, что секс составляют поцелуи, губы, руки, да, бог с ним, и члены — но всё же не в заднице — осталась. И им нравилось. Серёжа плыл даже от пары укусов в шею и кончал как в первый раз, со сбитым дыханием и бессилием от передоза прикосновений, так что не то чтобы он хотел добавить в их интимную жизнь что-то ещё. А Волков от кайфа Серёжи кайфовал вдвойне и торопить события не собирался.       В конце концов, они были довольно начитанными, и эту сферу также не обделяли, поэтому все догматы про «секс то, что партнеры им считают», «секс должен быть таким, как двоим комфортно» знали прекрасно. Всегда можно завалиться на кровать рядышком, поцеловать своего человека в плечо и почитать всякие статейки в режиме инкогнито — зачем в нём, хуй знает конечно, но привычка осталась. Да и мало ли Серёже в универе найти что-то нужно будет в истории браузера — тут лишний риск наткнуться в кабинете декана на «Роль проникновения в сексуальной жизни гомосексуальных партнеров» не нужен. Ноутбук-то Разумовского.       И комфортно им было без всех этих проникновений не один год. Да и сейчас оставалось, если честно.       Только в этот раз оба приняли решение все же отдать дань классике.       Был повод.       И вот сейчас, в четыре утра, Серёжа старался не стонать в голос, в то время как Олег, судя по ощущениям, это стремление вот вообще не поддерживал и все старания Разумовского разрушал парой движений языка по распаренной коже.       Дорожка поцелуев, кажется, была разъебестей, чем Москва-Волгоград, импульсивно металась своей интенсивностью и направлением. Логики — ноль. Зато Олега сто десять из ста.       Губы в очередной раз коснулись внутренней стороны бедра, сильнее присасываясь к белоснежной коже, совсем светлой и тонкой, отстранились на пару сантиметров, оставляя за собой красный ореол. Кровь приливала легко, а вот уходила нескоро, давая Волкову моментами буквально рисовать на любимом теле. Олег в одно движение переместился к изголовью кровати, навис над Серёжей, пытаясь поймать плывущий взгляд, припал к шее, исцеловывая мелко и беспорядочно, а потом нежно, но ощутимо ухватился губами за выпирающую пульсирующую венку.       Серёжа сильнее прикусил губу, рвано втягивая носом воздух, которого, кажется, в этой духоте уже совсем не было, даже несмотря на открытую у окна форточку. Был только Олег, только им получалось дышать. Волков оставил ещё один медлительный поцелуй на открытой шее и чуть отстранился, вновь нависая над Разумовским. Он аккуратно перехватил руку Серёжи, которую тот отчаянно закусывал, глуша самого себя, и отвел её к своим губам. — Сколько, — нежный поцелуй поверх оставленного зубами следа прервал еле различимый шёпот, — раз, — ещё один поцелуй, на этот раз в ключицу, — я, — и снова, — тебе, — снова, — говорил, — опять, — так, — дасколькожможно, — не, — тяжелый выдох, — делать, — Олег снова мазано прошёлся губами по чужой руке, перешёл с ребра ладони к запястью, прикрыл губами три видимые венки, проходясь языком по каждой из них. Будь вампиром — напился бы пульсирующей от возбуждения крови вдоволь. Но ему и так хватает Серёжи, чтобы напиться. Его запаха, тела. Его искусства. — Это я тут кусаться должен, — Олег выдохнул и усмехнулся прямо на ухо Разумовскому, тут же в доказательство собственных слов ловя зубами мочку уха и слабо оттягивая, прикусывая.       Серёжа сглотнул, заставляя кадык резко дернуться, стыдливо пряча глаза от опьянённого происходящим, но пугающе осознанного взгляда, который снова сконцентрировался на очертаниях прекрасного тела. Олег коснулся в завершение запястья Серёжи нежным поцелуем и опустил его на кровать рядом, чувствуя, насколько сейчас разморён Разумовский. Кажется, отпусти он его руку просто так, она бы просто упала ему же на грудь.       Свободная теперь рука Олега, с чуть грубоватой от частой физической работы и службы кожей, начала очерчивать рельеф грудной клетки, лесенку рёбер, чуть выпирающую от любого резкого вздоха, худощавый живот, косточки таза, смакуя и наслаждаясь сбитым от каждого касания вдохом, чуть спутанными рыжими волосами. Олег поправил их, открывая себе вид на прекрасное лицо Серёжи, встретился с ним взглядом и на минуту замер. Серёжа тоже расслаблено выдохнул, натыкáясь расширенными зрачками на изученное до каждой венки, морщинки, эмоции лицо Волкова.       Олег ещё несколько долгих секунд оставил на медитативное залипание их обоих на красоту друг друга, давая Серёже ещё больше размякнуть под родным телом, надышаться его запахом, мироощущением, самим Олегом, а потом юркнул свободной рукой вниз, сам чуть отстраняясь от горящего огнём тела, завёл руку под чужое белье, легко освобождая от него Серёжу, и плавно обхватил обвитый венками член. Не давая Разумовскому успеть даже слабо простонать, Олег сел чуть удобнее, прямо напротив Серёжи, и наклонился, касаясь губами самóй красноватой головки, повёл языком вдоль плоти.       Серёжа подавился воздухом, резко, рвано наполняя лёгкие и снова откидывая чуть поднятую голову назад, выдыхая. Волков на это только слабо улыбнулся, наслаждаясь, впитывая состояние, до которого доводил своего человека. Сам он был уже давно возбуждён до предела, моментами даже болезненно тянущего внизу живота, но желание растянуть удовольствие, доставить его Серёже в той огромной мере, на которую он был способен, было сильнее. Олег аккуратно вобрал головку в рот, чуть опускаясь и посасывая плоть, на что Серёжа инстинктивно дернул искусанную руку ко рту, чтобы заглушить рвущиеся стоны, но Волков молниеносно среагировал, перехватывая ладонь и сжимая её, переплетя пальцы. Он слабо погладил большим пальцем по сжавшей его руку руке, успокаивая, помогая дышать ровнее.       Пару секунд передышки, и Волков прошёлся языком почти по всей длине, улавливая каждую венку на возбужденной плоти. Пошло. Открыто. Хищно. Потому что может, потому что хочет, потому что сам окончательно плывёт от вида своего человека. Серёжа на эти действия стыдливо отвёл взгляд, совсем теряясь в собственных ощущениях, сжимая свободной рукой простынь, комкая её уже в край, запрокинул голову, ещё больше открывая угловатую шею и способствуя ещё более активной работе Олеговой фантазии. Разумовский судорожно выдохнул остатки воздуха из лёгких и, слабо всхлипывая, усилил хватку переплетённых пальцев.       Кажется, вся выдержка сейчас шла только на тишину, и на контроль своего же тела и движений её совсем не оставалось. Хотелось извиваться, стонать, кончить, получить больше, всё сразу, эгоистично и нетерпеливо, но при этом сохранить всю эту невесомость касаний, растянуть происходящее, просить, молить не прекращать, замедлиться и ускориться, задохнуться и дать надышаться душным ночным воздухом. Одновременно. Всё разом. — Эй, — Волков вернулся к Серёже, коснулся носом рыжей копны волос, оставляя поцелуй на виске. Нежный. Томительный. Заботливый. — Посмотри на меня. Ты как?       Серёжа через силу смог чуть повернуть голову и вернуть свой окончательно поплывший взгляд к глазам Олега, и всё для того, чтобы снова утонуть в них, уйти на дно этого взгляда, зрачков, переливов цвета. Он слабо закивал, мол, продолжай, потому что ощущений на то, чтобы говорить, уже не хватало. — Мне продолжать? — Олег не сдвинулся. Так же рядом, так же заполняет собой все вокруг, так заполняет, что хорошо, слишком хорошо, что накрывает этим «хорошо» до мурашек, до всхлипов, до грани. Но ни единого нового жеста пока нет, а касания ограничиваются все так же переплетёнными пальцами и нависшим совсем рядом телом. — Да, — всё же смог выдохнуть Серёжа в попытке собрать мысли в кучу и чуть сконцентрироваться. — То, что мы планировали продолжать, или… — Олег промолчал, имея в виду любой другой из способов довести их двоих до разрядки, которых у них в арсенале было предостаточно. — Что планировали, — на выдохе произнес Серёжа без колебаний. Вопрос чуть вернул понимание происходящего. — Хочу… тебя… в… в себе, — рвано, но уверенно произнёс Серёжа, явно сам удивляясь своей смелости в подобных формулировках. Кажется, возбуждение его тоже чуть осмеляло, как и алкоголь. Надо бы запомнить на будущее.       Олег усмехнулся уголком губ и поцеловал Серёжу, глубоко, уверенно.       Это им было нужно.       Это ему было нужно.       Сейчас, когда возбуждение зашкаливает, когда, несмотря на безоговорочное доверие, остаётся тревожность от предстоящего, когда в голове сотни мыслей, перемешанных блендером в кучу и залитых кашей обратно в мозг, когда тело исцеловано до красноватых следов, особенно ярких на фоне бледноватой кожи, когда от стонов сдерживают только тончайшие стены коммуналки, когда кончить он готов уже от одних поцелуев и рук, ещё даже не дошедших от растянувшейся ласки до эпицентра возбуждения, когда эмоции и ощущения накатывают всё новыми волнами, когда… Этот поцелуй, кажется, забирал и делил на двоих всё испытанное и ещё предстоявшее, забирал тревогу, страхи, перенимал весь контроль над ситуацией, скидывая его на плечи одному Олегу. И правильно. Олег справится, ему всё это на плечах удержать не очень уж сложно, а вот Серёже нужно окончательно отдаться происходящему, позволить себе расслабиться.       Олег никогда не сделает того, что Серёжа бы не захотел. Олег всегда остановится, если попросить.       Выдох после затянутого поцелуя получился спокойным и размеренным.       Волков присел на кровати между чуть раздвинутых Серёжиных ног, взял с тумбочки тюбик со смазкой, чуть согревая её в ладонях. Кажется, любая близость Серёжи с Олегом уже была своеобразным кинком на контраст температур только от одних сплетенных пальцев. Руки Олега легко становились тёплыми, а вот Серёжа всегда мёрз, грея изящные, но ледяные ладони в родных руках, льнул к телу, способному его согреть одним своим дыханием, спокойным и мерным.       Серёжа уже хотел чуть приподняться, прося новых и слишком резко исчезнувших с кожи касаний, когда Олег вошёл сразу двумя пальцами. Разумовский выгнулся в пояснице, буквально подброшенный на матрасе. Они давно изучили друг друга вдоль и поперёк, пальцами в том числе, знали каждую эрогенную точку друг друга, каждый способ довести до пика и такой разрядки, чтобы прям звёздочки из глаз. Но непривычная резкость движений рывком бросила на грань с протяжным стоном во всё горло. — Эй, всё хорошо? — Олег беспокойно сглотнул от настолько чувственной реакции Разумовского. — Да, — Серёжа сделал несколько рваных вздохов, — просто ты… неожиданно, — шея продолжала заливаться красным румянцем, отчего недавно появившиеся отметены чужих зубов и губ становились менее заметными, но более насыщенными.       Утром Серёжа снова наденет водолазку. — Прости, — Олег оставил до жути нежный поцелуй на так удобно выставленной в сторону коленке согнутых ног Серёжи, — Я могу всё комментировать, если хочешь, — в глазах Волкова что-то блеснуло. Пугающе опошленное и искреннее.       Серёжа не успел ответить что-либо к моменту, когда Волков продолжил, уже явно более коварным шёпотом, но без грамма насмешки или издевки. — Например сейчас, — Олег очень вовремя решил сопроводить комментарии действиями. Или действия комментариями. В любом случае Серёжин румянец от этого ядерного сочетания расплылся уже и к усыпанным веснушками плечам, — в тебе два моих пальца, которые активно ищут…       Серёжа хотел возмутиться, Серёжа хотел закрыть лицо подушкой от такой вызывающей пошлости, как бы он её обозвал, Серёжа хотел при этом молить Олега не прекращать и уже сам не знал, молить комментировать, касаться или всё сразу, но любые мысли из головы были окончательно выбиты, когда те же два пальца надавили на бугорок простаты. Разумовский окончательно опрокинул голову, жмурясь и со всей силы сжимая переплетённые с Олегом пальцы. — З-заткнись, — только и смог прошептать Серёжа совсем беззлобно, когда Олег перестал давить и начал медленно поглаживать скопление нервов, еле касаясь, но возбуждая тем самым настолько, что Серёжа сам уже начал судорожно насаживаться на его пальцы. — Заткнись и… давай уже, — смог он произнести за два крупных выдоха. — Что давать? — Олег не прекращал свои действия, всё так же плавно касаясь простаты, томительно растягивая. В Серёже бывали пальцы, бывали успешно и часто, в подготовке к их планам на эту ночь нужно растянуть подготовку. И физическую, и моральную. — Себя давать, — чуть раздраженно ответил Разумовский, явно пытаясь добавить в сказанное хоть капельку яда, но получилась лишь мучительно сладкая мольба о продолжении. Яд ей только привкуса добавил. Впрочем, Серёжа явно воспринял это последней попыткой, потому что потом, бросив любые рывки управлять происходящим, забормотал: — Пожалуйста, Олеж, я очень хочу тебя, пожалуйста… — Сейчас будет всё, имей совесть, — прошептал Олег, в такт словам добавляя третий палец в уже хорошо растянутого Серёжу. Разумовский ответил сдавленным стоном, переходящим в тяжёлый и длительный выдох.       Олег продолжил равномерно, тягуче растягивать, позволяя родному телу насаживаться на собственные пальцы и лишь чуть контролируя впалый от мелких вздохов живот, дабы не дать Серёже сделать резких движений и навредить кому-то из них. Он неравномерно проходился по простате, чередуя жалящую резкость с дотошной медлительностью и плавностью движений, отчего возбуждение захлёстывало уже настолько крупными волнами, что дышать было совершенно нечем.       Воздух в комнатке с открытой форточкой окончательно закончился.       Сейчас, когда Серёжа уже находился на грани с саднящей болью от желания получить наконец разрядку, а Олег и подавно сдерживал себя от касаний к собственному телу достаточно долго, в голове у обоих, кажется, промелькнула мысль забить — какая ирония — хуй на изначальный план и кончить от того секса, который для них был привычен. Сейчас, ещё совсем немного, Олег сделает ещё парочку движений пальцами внутри разгорячённого тела, расплетёт их с Серёжей пальцы, возьмёт свободной рукой член Разумовского, додрочит ему, пошло и грязно, рывками, а, когда Серёжа будет уже не дышать, выгибаясь всем телом, нарочито медленно потрёт большим пальцем самую головку, заставляя Серёжу в гортанном стоне излиться себе на живот, пачкая и себя, и Олега. Затем Волков ляжет рядом с Серёжей, окончательно выжатым, они вместе выровняют дыхание за пару минут, потом Серый перекатится прямиком на чужой живот, снова устроит им зрительный контакт, затянувшийся и чуть сонливый, аккуратно коснётся губами Олеговой плоти, начнёт медленно, но быстро войдёт в раж, заглатывая целиком, сделает всё пугающе чисто и идеально, без лишних слюней и жидкостей, так по-Разумовски чётко и до конца, что прям с симптомами не поставленного никем ОКР, но при этом играя с самым огнём, иногда намеренно невесомо касаясь зубами нежной кожи, заставляя Олега всего себя забыть лишь от пары движений тонких губ — и снова себя забыть, изливаясь.       И вот она, эта грань, когда можно пойти по привычному, желанному, притягательному пути, или пуститься в неопробованное, не менее желанное, но всё же пугающее из-за риска испортить имеющийся момент, уйти с той грани, где они сейчас. И на решение нет даже пары секунд.       Пожалуй, если бы выбор сейчас дали Серёже, то он бы снова отложил томящиеся планы, выпрашивая у Олега просто-дать-ему-блять-уже-кончить. Но сегодня этот выбор делал Олег.       По правде, он всегда его делал, потому что каким бы островком разума в их дуэте ни казался Разумовский, Олег всегда был образцом благоразумия, когда Серёжа терял холодную голову. А это случалось более чем часто, будь то эмоции от рассыпавшейся пачки «эмемдемс» или нависающий всем телом Волков с тремя пальцами, свободно ходящими в заднице.       Олег под сопровождение страдальчески подрагивающего выдоха а-ля «возбудили и не дали» вынул пальцы и тут же взял смазку. Серёжу, чье разгоряченное тело овеяло холодком, эти действия, как ни крути, снова заставили отвлечься от всепоглощающего удовольствия и вернуться к происходящему.       Шуршание Олега, мельтешащего на кровати и размазывающего смазку, прерывал, пожалуй, только шум улицы, доносящийся из форточки. Хуёвая форточка, если честно, потому что никакого воздуха через неё в комнату не попадало, судя по ощущениям, а вот шум проезжающих машин доносился вполне отчётливо. Серёжа перевёл взгляд с ночи цвета индиго к телу родного человека. — Уверен? — одними губами прошептал Олег, судорожно сглатывая. Несмотря на всю обширность знаний в этой сфере, нарытых намеренно и на всякий случай, страх навредить, сделать что-то не так никуда не девался, как ни загоняй его на подкорку. — Уверен, — Серёжа улыбнулся уголком губ, так доверительно, открыто, растерянно и искренне, будто бы только вот сейчас предстал перед Волковым впервые обнажённым. Не в общей душевой, не в разы, когда они прятались по каморкам детдома, впервые касаясь друг друга, не в лагере, не в сочинском санатории, куда по подачке какого-то депутата почти всех детей сослали как-то летом, где получилось ночью пробраться друг другу в одиночные комнатки и что они считают своим своеобразным первым разом, не во все другие множество следующих раз, а именно сейчас. Когда Серёжа ему улыбнулся, доверяя себя целиком, каждой частичкой своего существа. Доверяя самому родному человеку.       Получилось медленно и до конца. — Бля-я-я-ять, — подрагивающим шёпотом выдохнул Разумовский, жмурясь, пока член Олега проезжался, кажется, по всем мыслимым и немыслимым чувствительным частям его тела, заходил далеко и тягуче, растягивал до красноты мышцы. — Тише, всё хорошо, — прошептал Олег, не шевелясь, только медленно касаясь холодными губами родного лица, которые было совсем-совсем близко. Олег аккуратно убрал с Серёжиного лица пару прядок, нежно целуя висок, обвёл поцелуями скулы, вышел ими к запрокинутому подбородку, шее. — Мне продолжать? Не больно? — Ммхмммм, — нетерпеливо протянул Разумовский, позволяя грудной клетке восполнить парочку пропущенных вдохов, — Да-да, всё отлично, продолжай, — пробормотал Серёжа и откинул голову на подушку, не открывая зажмуренных глаз, чуть морща нос, пока меж сведённых бровей появилась мелкая морщинка. Возбуждение, жажда, нехватка касаний вкупе с напряжённой наполненностью на грани с болью буквально требовали от Олега движения. Хотелось больше, хотелось быстрее, хотелось всё и сразу. — Серый, — Олег так и не шевельнулся, руша ожидания Разумовского. Серёжа явно был готов к тому, что первый подобный раз может быть моментами неприятным, но Волков просто никак не мог позволить допустить, чтобы эта подготовленность оказалась не напрасной. — Не больно? — повторил Олег спокойно и тихо, упираясь локтем правой руки о матрас, рядом с шеей Серёжи, аккуратно обхватил его подбородок и нежно провёл большим пальцем по разгорячённой щеке, успокаивая. — Нет, но тянет, — спустя несколько секунд терпеливого ожидания Олега всё же прошептал Разумовский, кусая губы и чуть отворачивая голову, отводя взгляд. Пик возбуждения из-за промедления Олега чуть отошёл в сторону, и Серёжа даже позволил себе раздражённо выдохнуть носом. — Эй, посмотри на меня, — попросил Олег. В голосе не было указа или упрёка, была только забота и просьба. Ладонь с лица Разумовского так и не ушла, а Олег всё так же нежно поглаживал нежную кожу, но в движениях никак не сковывал. Серёжа сначала, видимо, ожидал, что Волков положением воспользуется и сам его к себе повернёт за подбородок, но когда этого не случилось, все же нашёл в себе силы посмотреть в глаза родному человеку.       Совсем близко.       Совсем рядом. — Олеж, я в порядке, просто… Продолжай, пожалуйста, я хочу этого, — сбивчиво, но вполне отчётливо и осознанно произнёс Серёжа, встречаясь с любящим взглядом. Он правда хотел, хотел Олега, чувствовать, слышать, ощущать всецело и полностью, но сейчас переизбыток новых ощущений и эмоций захлёстывали, сбивали сердцебиение и дыхание напрочь. — Хорошо, хорошо, я продолжу, всё в порядке, Серёж, — снова повторил Олег, успокаивая, обволакивая и защищая от любых страхов, опасностей. Волков чуть опустился, утопая в запахе и окружении огненно-рыжих, прекрасных, шёлковых волос и нежно прильнул губами к угловатому плечу Разумовского, намеренно медленно, и вдруг слабо кусая его. — Это за то, что не сразу сказал, что больно, — не дав Серёже успеть возмутиться, пробормотал Олег, тут же отпустив кожу и поцеловав место укуса. Серёжа хрипловато рассмеялся, проводя свободной рукой по коротким угольно-чёрным волосам, чуть почесывая вспотевший затылок. Волче буквально волче. — Ладно, — прошептал он, целуя макушку Олега. — Заслуженно. — А то, я всегда заслуженно, — хмыкнул Волков, чуть приподнялся, вернулся взглядом к лицу Серёжи и утянул его в долгий и глубокий поцелуй, медленный, нежный. — Люблю тебя, — горячее дыхание чувствовалось прямо изо рта в рот, настолько близко, что неприлично так близко делать что-либо, кроме поцелуев. Даже в глаза друг друга смотреть уже становится неприлично, но Серёжа этим внаглую пренебрегал, любуясь взглядом родного человека, будто бы стремясь окончательно в нём утонуть, задохнуться, оставить последним воспоминанием в своей жизни. Запомнить. — Я знаю, — так же тихо, нарушая любые неписаные нормы, рот в рот прошептал Олег, не отводя взгляда. Они достаточно пережили, чтобы заслужить право насладиться взаимностью, взглядами, отражением друг друга в радужке напротив.       Разум и тело Серёжи за это время успели значительно расслабиться, сжавшиеся мышцы — привыкнуть к распирающему давлению. Олег двинулся на пробу, чуть выходя из родного тела и входя обратно, отчего ощутил, как заведённая к затылку рука Серёжи сжимает его волосы на макушке. Сам Серёжа же при втором толчке уже не смог сдержать распирающего стона удовольствия.       В следующий раз Олег вышел практически полностью, тут же уловчился добавить смазки и вошёл обратно, явно уже легче, чем до этого. Дальше толчки пошли гладко, плавно и почти без лишнего дискомфорта.       А потом Олег совсем чуть-чуть сменил угол и стало так ахуенно, как никогда не было.       Серёжа выгнулся на кровати так, как, кажется, одно наличие позвоночника уже не могло позволить, застонал протяжно, гортанно, когда Олег вошёл во всю длину, упираясь в нужную точку, и тут же дёрнул руку в желании закрыть себе же рот, дабы избежать шума, но Олег его опередил, накрывая губы своими и заглушая любимого поцелуем, не прекращая толчков. Дальше Серёжа стонал не прерывая затянувшегося поцелуя, отчего дыхание носом сбилось окончательно, рывками толкая обоих к разрядке.       Хватило ещё нескольких толчков в чуть более ускоренном Олегом темпе, пары касаний Серёжи собственного члена, и рука, сжимающаяся на макушке Волкова, расслабленно упала на кровать, поцелуй смог поймать гортанный стон наслаждения, хоть немного его глуша. Серёжа в следующую же секунду обмяк на кровати, тяжело дыша и счастливо улыбаясь с прикрытыми глазами.       Олега хватило на ещё два толчка, и он кончил, хрипло сдерживая стон и валясь на Серёжу на пару секунд, а затем кое-как перекатился в сторону и лёг рядом. — Ты… как? — с до ужаса сбитым дыханием спросил Волков, смотря на то, как его родной человек потихоньку приходит в себя. — Ахуенно, — немногословно ответил Серёжа, что, в принципе, в качестве ответа их обоих полностью устраивало. Ёмко и ясно. — Это было… пиздец… как ахуенно, — добавил Разумовский, закрывая глаза и слабо щурясь от тусклого света в комнате, который сейчас стал казаться слишком ярким чувствительному после оргазма телу. Олег это словно почувствовал и поспешил выключить смутный источник света в виде старой лампы, переставленной со стола на тумбочку, направленной к полу, чтобы не слепить глаза, а только немного рассеивать свет. Он ещё раз оглядел потихоньку приходящего в норму Серёжу и, убедившись, что ему и правда всё понравилось — а судя по отзыву, даже очень — облегчённо улыбнулся.       Несколько минут определённо ушло на то, чтобы окончательно восстановить дыхание. Тишина прерывалась только тяжёлыми вздохами, которые вскоре стали спокойными и расслабленными. А, ну и звуками ночи за окном. Жаркой, душной, летней. Такой, когда духота буквально слышна в воздухе, даже через открытую форточку.       И светлячки. Или кто там жужжит в ночи. — Олеж, — прошептал Серёжа через добрые минут пять, вырывая Олега из собственных мыслей, в которые позволила уйти полудрёма на закинутой за голову руке вместо подушки.       Волков чуть встрепенулся, приоткрывая глаза, и повернулся к Серёже, ложась напротив, лицом к лицу. Теперь единственным источником света стали фонари с улицы, но лицо Разумовского от этого видно хуже не стало. Глаза уже привыкли к темноте, так что сумрак более чем позволял разглядеть каждую черту родного человека. — Ммм, — протянул Олег, встречаясь с Серёжей взглядами. Длительно, томно, безотрывно. — Ты меня любишь? — наивность и детскость, с которой был задан вопрос, до ужаса не вязалась с тем Серёжей, который пару минут назад выстанывал мольбы в Олеговы губы. Серёжа так и не отводил взгляда, словно держась за этот зрительный контакт как утопающий за соломинку. Правда, тонул он в этом же взгляде. В этот момент Разумовский, кажется, второй раз за эту ночь впервые обнажился перед Олегом. — Люблю, — серьёзно ответил Волков, со всем оставшимся в его душе теплом, на которое был способен, которое хранил и лелеял только благодаря Серёже и только для него одного. — Конечно, люблю.       Они говорили это, давно говорили, кажется, всегда говорили, но слово значение своего ни разу за все эти годы не потеряло. Всегда как в первый, всегда так же по-настоящему, так же интимно, так же их. Когда начали его говорить? Неясно. Годовщины не их фишка. — А чего тогда не сказал? — пробормотал Серёжа, совсем расслабленно и размеренно, уже почти засыпая, но все так же сохраняя неразрывный зрительный контакт с Олегом напротив. — Честно? Понятия не имею, — Волков зашуршал на кровати, меняя положение так, чтобы обнять Серёжу, со спины, что Разумовский быстро понял и сам перевернулся в другую сторону, вжимаясь всем телом в объятия, греясь об Олега, его тепло. — Хочешь, сейчас скажу? — Не надо, — прошептал Серёжа, чьи ноги легко переплелись с чужими. Олег обнял его, отчего Серёжа смог взять появившуюся в зоне доступа руку Волкова и сжать её своими ладонями. — Потом скажешь, — шёпотом добавил он, целуя Волкова в костяшку указательного, и положил его руку рядом с собой, так и не отпуская переплетённых вновь пальцев.       И всё же всё было хорошо.       Как и обещал себе и Серёже Олег.       И похуй, что за стенками комнатушки за десять пятьсот так-то соседи, похуй, что жара, а на их горящую полночи лампочку точно налетели комары, похуй, что всё тело в укусах и саднящих засосах, из-за которых снова придётся надевать водолазку, похуй, что скоро сессия, похуй, что утром нужно будет запустить стирку с бельём и не забыть про синенькое ведёрко, похуй на таракашек на кухне, похуй, что поводом для того, чтобы попробовать новое именно сегодня стал завтрашний отъезд Олега по первому в жизни контракту, похуй, что под «потом скажешь» имелось в виду «когда вернёшься», похуй, что они оба хуй блять его знают, вернётся ли он сука вообще и, если вернётся, то когда и на сколько, похуй, что завтра Серый проводит до вокзала, а дома снова начнёт грызть ногти до крови, отчего его только Олег и мог отучить, похуй, что сделает это сразу, как даст обещание Олегу такого не делать, похуй, похуй даже блять, что завтра будет совершенно не похуй.       Сейчас есть только пять грёбаных утра на часах и сверчки.       Или кто там.       И похуй даже, что за окном уже начался рассвет.