Кокон

В психиатрической лечебнице до ужаса неуютно. Конечно, на царские условия тут никто и не заглядывается, но ведь люди-то местные не в себе, можно ведь быть помягче. Можно ведь? Или не заслужили? Люди местные — преступники, не иначе. Страшные преступники. Тут одно убийство у пребывающего — так, по-божески еще. Разумовский количество своих убийств помнил плохо. Он и своими-то называл их с великим трудом, отчаянно отбиваясь от того, что было совершено его руками, но чужим умом. Откреститься не открестишься; не теперь, когда с его же губ стекали речи о том, насколько великой была его цель и как неблагоразумно со стороны Грома таким вот бестактным образом лишать Санкт-Петербург права стать немного чище. Да уж, не раз он сетовал на отсутствие справедливости, но самому, вот так, убивать? Разве к этому шло их гуманное общество? Беда в том заключалась, что важны ценности того самого гуманного общества были только ему. Он, Сергей, убивать и не стал бы. А Птице не совестно. Птице вообще ничего не совестно: он хоть дотла выжжет Петербург, не испытывая ни капли сочувствия. Еще и в доверие вотрется под чужой личиной. От последнего голова загудела. Точно, явился ведь к нему, к Сереже, нацепив вместо мерзкой ухмылки дорогие Разумовскому черты лица. Бессовестно, не иначе. Зато действенно: купился же Сережа. И длился спектакль вплоть до того момента, когда Гром кинул перед Разумовским похоронную. То-то же веселье: стоит перед ним Волков, а тут бумажка, в которой черным по белому о его смерти написано. Смех, не иначе. Не день ведь Птица так отбыла, не два дня, а Сережа подмены даже не заметил. Трещит ее голос на фоне. Трещит, трещит, не замолкает: все комментирует, что видит. И врачей, и санитаров, и самого Сережу со всех сторон обхаживает своими едкими репликами. Заткнуть бы, да только как ее заткнешь? Вот и беда-то в том, что никак. Голову о стенку разве что разбить, но Птица не даст. И санитары прибегут раньше, чем проступит первая кровь. Птица из своих крыльев кокон сковывает, оплетает им с головы до пят. Выбраться не дает. Она знает: Сергей никуда не денется, вытерпит, что ему ни подсунь. — Помолчи, — вылетает из его рта уж больно утомленно. Конечно, это бесполезно — Птица своего хозяина не слушает, потому что хозяином тут считает себя. Продолжает, злорадствует над ним, глушит так, что кричать приходится. — Помолчи, говорят тебе! Охранник недоуменно смотрит на пациента, только что крикнувшего в пустоту. Присвистывает то ли презрительно, то ли удивленно. Еще бы: никого он не видит. И все это кажется настолько реальным, что из головы вылетает с концами маленькая, но важная деталь: Птица никогда не распускала крыльев дальше его разума.