You broke me

29 сентября.

      Холодный осенний дождь хлыстал по лицу, оставляя на нем хрустальные капли, что быстро скатывались вниз, изредка смешиваясь с утекшим макияжем и солёными слезами. В тонких пальцах выделялась ярко белая сигарета, что чуть краснела и чернела на конце. Как я докатилась до такого переломного момента, что стоя на крыше здания в темно-бордовом костюме и на каблуках, думаю сделать тот самый последний шаг? Сама еще этого не поняла. Шагаю на край, смотрю, заношу ногу для шага, но не могу. Оправдываюсь грустью родных, отхожу обратно. Чертова трусиха. Даже не могу закончить свою никчемную жизнь. Сигарета догорает и больно обжигает пальцы, но уже как-то все равно. Отхожу еще дальше, холодный дождь действует отрезвляюще, но не настолько. Порывы ледяного ветра заставляют ёжиться. Кутаюсь в насквозь мокрый пиджак, что явно не спасает, но все лучше, чем в шифоновой блузке. Вспоминаю как все началось, это знаете, как болезнь, также внезапно, вроде вчера еще все было хорошо, а уже сегодня ты неизлечимо болен. Горько усмехаюсь, едва слышный стон срывается с губ. Устала. Вспоминаю тот самый день, когда заболела. Заболела им. Тогда я еще умела смеяться и искренне улыбаться.       Обычное утро самого обычного дня, как поначалу показалось мне, в универе ничего интересного, пары по часу с лишним, беседы с подругами. На них и остановимся. Я даже помню, мы обсуждали новую коллекцию представленную на показе мод в Париже и насколько она была нелепа в этот раз, как одна из них мне указала на тебя. Высокий брюнет, с глазами, цвета переспелой вишни, так еще и с острыми скулами и милыми кучеряшками, мечта всех девчонок.       — И что? — оценивающий взгляд, кажется, ты его заметил, мне было тогда это не важно. Хоть ты мне и был равнодушен, точнее я так себя заставляла думать, когда наши взгляды встретились, и ты ослепительно улыбнулся, ток от кончиков пальцев прошелся по всему телу. В тот момент я тут же отвела взгляд, еще тогда была трусихой.             Ухмыляюсь. За неделю я успела влюбиться. Не мыслимо. Мимолетные взгляды, улыбки и простое дружеское «привет», изо дня в день. Мне хотелось большего, объятий, поцелуев, долгих прогулок по ночам, но… Все это было адресовано не мне. Когда я узнала, что у тебя появилась девушка, то вся я исчезла. Испарилась. Безразличность, отстраненность и сигареты стали моими самыми лучшими друзьями. Ты даже не видел, что смог сломать меня всего за две недели. Почему за две? Внутри умирая, я пыталась жить дальше, так прошла еще неделя, тот день я помню прекрасно.       Дождь, я, как всегда, шла мимо твоей компании, только там была ещё твоя девушка, подняв взгляд я совершенно не увидела реакции.       Она запретила, или ты сам не захотел продолжать это, но больше мы никак не пересекались. Я окончательно сломалась, плача по ночам в пустой, и по ощущениям чужой квартире. Потом я познакомилась с приятным, терпко-сладким вкусом красного вина. Холодными осенними ночами с размазанной от слез тушью, красными глазами, бокалом вина и сигаретой в руке я пыталась забыть тебя, как видишь, безуспешно. Вновь подхожу к краю. Может не так все и плохо? Может стоит уйти и продолжать жить дальше? Может. Веду себя, как подросток, а мне уже чуть больше двадцати. Трогаю растрепанные и сырые локоны. Вспоминаю, сегодняшний вечер, а точнее боль от него.       На праздновании окончания третьего курса ты добил меня, сделав ей предложение, при всех. Вспоминаю, как допив шампанское удалилась «в туалет», а на самом деле стою тут и замерзаю. Из глаз вновь прыснули слезы, она согласилась. Сажусь на самый край парапета. Перед глазами вновь стоит момент, когда на одной из пар нас поставили в совместную работу. Ты шутил, я смеялась, у нас была лучшая работа из всего потока. Тогда мы познакомились чуть ближе, но не настолько, чтобы перейти на новый уровень общения. Она помешала.       — Ненавижу — хрипло шипя это слово — ненавижу, ненавижу — прибавляю звук, кажется, истерика. Ударяю кулаком по бетону, чувствую боль, еще раз ударяю и еще, и еще, кажется костяшки содраны в кровь, не важно. Представляю эту картину, сидит на крыше, в дождь и ветер, по-видимому сумасшедшая и шепча что ненавидит что-то или кого-то, плачет и бьет кулаками по бетонным плитам. Закрываю глаза и сжимаю кулаки, невольно сжимается челюсть и скрипят зубы. Я очень много раз пыталась отпустить, не получилось, смерть, наверное единственный выход. Открываю глаза и бесцельно пялюсь в одну точку. От своей слабости и, по-видимому, от самой себя в целом, начинает тошнить. Тихо всхлипываю. Ветер противно дует в лицо ледяными порывами, треплет волосы. Смотрю на угол здания. Оттуда выходишь ты, вместе с ней, вы целуетесь и, кажется, внутри меня вновь что-то разбилось. Наверное, сердце. Отсюда всего два выхода, или физическая, или моральная, но смерть. Мысли льются потоком, но я глубоко вздыхаю и встаю на место, где только что сидела. Мне жаль, что я больше никогда не увижу такие родные глаза, цвета чертовой переспелой вишни. Жаль, что никогда не поймаю твою улыбку и не услышу этот ставший родным низкий голос, с пробирающей до мурашек, приятной хрипотцой. На самом деле, мне давно этого хотелось. Я часто прокручивала момент собственной смерти и, сегодняшний вечер дал толчок. Я все продумала, когда ты снимешь свой пиджак, то из кармана выпадет лишь небрежно оторванный клочок бумаги с фразой: «Прости, моя неизвестная любовь».       Я не знаю, поймёшь ты или нет. Если нет, то для этого я и оставляю его здесь. Тереблю кулон на шее. Улыбаюсь теплым воспоминаниям о моем дне рождения. Ты тогда вручил его мне, поздравив самым первым. Это было мило. Твоя улыбка и теплые пожелания. Знаешь, что, я любила тебя, с того самого момента, как ты улыбнулся в том чертовом коридоре. Вдох-выдох. Шаг. Я лечу. Ветер бьёт навстречу, и я жмурюсь.       Если ты читаешь это, значит я уже мертва. Прости, и прощай, твоя Дженни…

***

Он дочитывает, и чувствует, как будто в его сердце воткнули миллиард игл. Холодные пальцы проходятся по быстро и красиво выведенным, но таким грустным словам. Черт, неужели он и виноват в ее смерти? Третья пачка сигарет и пятый стакан виски. Почему он не сказал все тогда, когда мог? Побоялся. Хренов трус. Почему не понял, что с ней творится в последним пару недель? Потому что был занят. Другой. Когда ещё одной, как оказалось, самой близкой к сердцу и душе нужна была помощь. И только сейчас он понял, что ему нужна не та, что сладко спит в его постели после таблетки успокоительного, а та, что покоится в холодной и промерзлой земле. Костяшки белеют, сжимая ее дневник, а непослушные руки бережно убирают маленькую книжечку в ящик с замком. Майкл Уилер вновь крупно облажался.

            Душа разорвана в клочья, а сердце разбито на куски, и все из-за той девчонки, с ослепительной улыбкой и светом внутри.