Последствия

— Вот это вы вляпались, — сочувственно говорил Верховенский, его лицо прямо-таки дышало искренним состраданием к чужому положению. — Очень неудобно вышло, Николай Всеволодович. Я, право, понимаю все ваше недовольство ситуацией. Только тихонечко замечу, что в этой самой ситуации я повинен не полностью, ваше участие в ней тоже было. Он горестно вздохнул и подал Ставрогину его рубаху. Тот посмотрел на нее, но не протянул руки в ответ. — Да бросьте. Не идти же вам по улице раздетым. Вовсе она ничем не запачкана. — Это внешне, может быть, не запачкана, — глухо отозвался Ставрогин и брезгливо подхватил ее, содрогаясь, просунул руки в рукава. — Так это вам не о рубахе тогда следует беспокоиться, — Верховенский переменился в мгновение и умеючи брызнул ядом, потом продолжил по-прежнему слащаво: — Но вы не переживайте, ни одна живая душа… ни одна живая душа не узнает, если это вам так омерзительно. Я и сам не то чтобы собой горжусь. — Да нет, вы гордитесь, — перебил его Ставрогин. — Гордитесь собой, я это очень отчетливо вижу. — Ну хорошо, может быть и горжусь самую чуточку: что такой человек — и вдруг оказался здесь, и даже намного больше, чем просто случайно оказался. Вы сейчас скажете мне, что это была ловушка, что вы слишком много выпили, что вы попали в мои коварные сети, и все это будет правдой, но разве вы сами такой правдой удовольствуетесь… Ставрогин все продолжал поправлять на себе одежду, словно был в ней теперь какой-то особый, только ему видимый изъян, который уже никак не удавалось исправить. — Будь на вашем месте другой человек… кто угодно другой, мое сердце было бы спокойно, — сказал он. — Но вы… с вами никогда нельзя быть уверенным ни в чем. Все, что происходит вокруг вас, вы пытаетесь обратить в свою пользу, и я не сомневаюсь, что сегодняшний вечер вы обернете… о, еще как обернете. Что вы попросите за свое молчание? Вы надеетесь, что во мне взыграет ущемленная гордость, и я на все пойду, лишь бы сохранить эту грязную тайну? Так вот, знайте, что гордость моя иного рода, и я не стану вашим рабом только из страха потерять лицо. Мне никогда не было так уж дорого это лицо. — Да, ваше лицо при тенях от свечей приобрело этой ночью совсем иные черты, — задумчиво согласился Верховенский. — Однако же вы преуменьшаете влияние своей личности. Уверяю — от вас не только не отвернутся, но, может быть, даже попытаются против своей природы изобразить… нечто подобное, охваченные нелепой своего рода… солидарностью, — на этом слове он не выдержал и все же почти засмеялся. Лицо Ставрогина исказилось, стало непроницаемо злым. — Я предупреждаю вас… — начал было он, но быстро сдался и махнул рукой. — Впрочем, на вас, наверное, не подействуют мои угрозы. — Отчего же? Я не люблю угроз, — теперь Верховенский и сам был полностью одет; несколько ловких движений рук — и ничто в комнате не напоминало о случившемся. — Да уж, — не мог не отметить это его собеседник. — Вы, должно быть, и место убийства сможете так же легко превратить в цветущий луг. — Иногда место убийства и есть цветущий луг, — как бы между прочим отозвался Верховенский и тут же, словно опомнившись, удивленно округлил глаза: — Да и причем здесь убийство? Здесь все же произошло… нечто немного иное. Ставрогин яростно зашагал к двери, но задержался на пороге, и почти воочию было видно, как его раздирало изнутри — почти в физическом смысле, казалось, вот-вот, и на стены брызнет кровь и ошметки плоти. — Вы отвратительный, отвратительный человек, — сказал он. — Я никогда в жизни не пойму, что заставило меня… совершить все это. Верховенский тем временем, напротив, сел, закинул ногу на ногу — и разве что ногти не принялся стричь. — А истина в том, Николай Всеволодович, что никто вас не заставлял, — отозвался он, помедлив, почти снисходительно. — И уж тем более вас не заставлял я. Да вы сравните, в конце концов, наши комплекции. Разве что вы вините в этом абстрактное нечто?.. Какое-то абстрактное зло? — Вполне конкретное зло, — сухо ответил Ставрогин, не переставая пристально глядеть на него, явным образом намекая, кто именно выступал в роли этого самого конкретного зла. — О да, я прямо-таки инкуб, — хихикнул Верховенский. — Или же суккуб… кто в вашем случае подходит лучше? — Прекратите ерничать, — отрезал Ставрогин и уже снова взялся за ручку двери, потом опять отпустил. — Не знаю, как вы собираетесь использовать это против меня, а я точно знаю, что собираетесь… но я намереваюсь любыми способами это предотвратить. Так и учтите. Верховенский вдруг вскочил и буквально одним прыжком достиг его, впился взглядом, закусил губу. — А я вас не буду переубеждать. Бойтесь, Николай Всеволодович. Опасайтесь меня, не зная, как я воспользуюсь вашим положением. Будьте уверены, что я вынашиваю какой-нибудь коварный план, и вот-вот уже приведу его в действие. Не смыкайте глаз, не переставайте прислушиваться. Это будет вам наказание за то, что вы не стесняетесь того, как вам противно, как вам неприятно мое общество, особенно слишком близкое… Хотя, едва оказавшись в состоянии не слишком вменяемом, вы сами же его и искали. Вы не только от меня, вы и от себя прошлого, от себя совсем еще недавнего отворачиваетесь. Что, скажете, все не так? Ставрогин ничего не ответил и только предпринял еще одну попытку открыть наконец дверь. — А мне, между прочим, совсем напротив — очень лестно было!.. — крикнул ему Верховенский почти таким же мрачно визгливым голосом, каким призывал к самым темным, самым пугающим вещам; и его лицо тоже словно бы потемнело, задышало нешуточной угрозой, куда большей, чем лишний бокал вина и небольшая, невинная почти на первый взгляд компрометация. — Что такой человек, как вы… И вдруг стал моим по своей же воле — не качайте головой, по своей собственной воле… Я знал, конечно, что, едва вы придете в себя, то примитесь отрицать. Так что я не разочарован, вовсе нет — если только можно быть разочарованным тем, что никак не могло случиться иначе. Он смотрел на Ставрогина, откинув назад голову, а тот буравил взглядом его обнаженное горло, точно хотел впиться в него, разодрать плоть, хотя вчера смотрел так же, а впился совсем по-другому. В этот раз, впрочем, он не сделал ни того, ни другого, а только лишь запоздало ушел. Верховенский проводил его нечитаемым взглядом, прошел обратно вглубь комнаты и сел в кресло. Задрал ноги на подлокотник. Прищурился и почесал подбородок. — В самом деле, хоть одна маленькая деталь пошла бы не так, как я и предполагал, — сказал он сам себе. — Даже противно так точно предсказывать. Он в который раз снова поднялся, подошел к окну, точно надеялся, что Ставрогин все еще был там, мялся на пороге, но того уже и след простыл. — Да, всегда бы я так хорошо предсказывал, — повторил он. — А ведь он совершенно правильно до последней мелочи сказал. Теперь он мой еще больше, чем раньше, хоть ему кажется, что отныне все разрушено навсегда. И что ему стоило ничего не портить своими глупыми обвинениями? Пусть же думает теперь, зачем мне понадобилось все это… какая была подоплека для вчерашнего вечера, хоть ее и вовсе не было. Впрочем, не стоило его дразнить. Да, это, конечно, моя вина, что ему так сложно было поверить. И все же… — он усмехнулся снова, поигрывая пальцами на пуговицах, словно собираясь вновь расстегнуть их одну за другой, стремительно, как пианист, играющий гамму. — И все же, в конце концов, я почти удивлен, что подобное может меня задеть.