Так же сильно, как всегда

      Юнги хочется сжать пальцы с такой силой, чтобы почувствовать боль. Такие желания не были ему свойственны. Не в последние годы, когда он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Но сейчас, когда их с Чимином сын спрашивает, где папа, почему его нет дома так долго, и Юнги не может ответить, он просто молчит, чувствуя, как всё деланное спокойствие внутри растворяется, будто затопленное кислотой. Он молчит. Но Югём продолжает:       — Это потому что ты на него накричал?       — Малыш, я... — начинает Юнги, но не сдерживается, и его слёзы струйками чертят по щекам.       Югёму всего пять лет, и развод родителей — это не то, что он должен переживать. Слёзы — это не то, что он должен видеть.       — Папочка Чимин скучает по тебе, он обязательно скоро придёт или заберёт тебя ненадолго к себе, поиграть или погулять, — говорит он, выдавливая из себя мягкий и спокойный голос.       Выдавливая не потому, что он хочет сорваться на сыне. Юнги так любит его, что никогда бы не сделал этого.       Но Юнги хочется прямо сейчас содрать с себя кожу, упасть на колени, обхватить беспомощное тело руками и заорать.       Чимин, его оправдания, слова о том, что это не было постоянным, что в предгоне он не смог сдержаться...       Юнги однажды оказался в клубе в предтечку. Но инстинкты теперь не были так сильны, как много лет назад, и никто из альф не набросился бы на него бессознательно. Но Юнги танцевал с альфой. Тот гладил его бёдра и шептал красивые слова, которые льстили Юнги, но не были чем-то необычным. Чимин одаривал его комплиментами ежедневно, Чимин любил его внешность, восхищался и гордился его умом и тем, каким сильным морально он был, его талантом к написанию музыки, его снисходительным, мягким характером, даже тем, как Юнги ворчал — он думал, Чимин любил всё в нём. А потом тот пришёл, не скрывая запаха омеги на себе, и вывалил на Юнги правду еще до того, как тот что-то осознал.       Делал ли Юнги меньше, чем он? Ему казалось, что Чимин любит всё в нём, но делал ли Юнги комплименты ему так же часто? Да, постоянно. Был ли у них секс? Был, и не тот, что можно назвать супружеским долгом: они пробовали новое, Юнги был разнежен, всегда получал удовольствие, и был уверен в том, что Чимин тоже его получал. Юнги любил их ребёнка, и Чимин обожал Югёма, баловал бесконечно. И сын обожал его в ответ. Юнги чувствовал, что к Чимину мальчик тянулся сильнее, считал его примером, хотя и был омегой, но Юнги никогда не злился из-за этого. Лишь боялся, что делает что-то неправильно.       Чимин всегда говорил, что Юнги замечательный отец. А сейчас на глазах омеги набрякали слёзы осознания, что правильнее будет Югёму остаться с отцом-альфой, чем с ним.       У них же всё, чёрт возьми, было хорошо. Поэтому Юнги тогда, хотя его и вело от внимания альфы, и его запах был почти поразительно приятным, не изменил. Он ушёл с танцпола, из клуба, забрал Югёма из детского сада и приехал домой. Его жизнь продолжилась, и он продолжил любить Чимина со знанием, что ни за что не позволил бы другому альфе действительно раскрыть его. Коснуться там, где позволено только ему самому и мужу, почувствовать запах в полной мере и ощутить вкус смазки, поцеловать. Никогда.       Юнги хотелось бы винить себя, потому что это значило найти причину, но он не мог её найти. Чимин изменил ему просто потому, что захотел трахнуть кого-то ещё. Потому что Юнги был не единственным омегой в мире, никогда не был особенным.       Ему хотелось просто быть особенным хотя бы для своего альфы.       Значит, это было не так.       Юнги гадко, потому что, скорее всего, его феромоны влияют сейчас и на ребёнка, но он не может перестать чувствовать себя тревожно. И альфы нет рядом.       Вечером, когда Юнги укладывает малыша спать, он вытаскивает некоторые свои вещи и вещи Чимина из их шкафа и обустраивает на своей кровати гнездо. Чувствует себя каким-то животным, но так действительно становится легче. Он звонит Хосоку, лёжа там, и долго-долго плачет ему в трубку, слушая его мягкий и растерянный голос. Юнги извиняется тысячу раз за то, что тревожит его беременного, но всё равно чувствует за собой вину.       Он засыпает, не положив трубку.       Просыпается от шагов и звука открытия двери. Когда он видит Чимина, ему хочется вскочить и броситься на шею к любимому альфе, который приносит с собой привычное тёплое спокойствие. Но оно горячеет и горячеет, и воспламеняется из-за боли Юнги, которая к теплу примешивается. При взгляде на мужа Юнги ощущает, как ему хочется разрушить собственное гнездо, и он сразу же делает это, скидывая вещи на пол.       — Юнги-хён, зачем ты рушишь? — спрашивает Чимин, и это так... так мягко, так, будто они снова совсем-совсем юные, будто Чимин только стал его альфой. Юнги ненавидит то, как звучит голос Чимина в этот момент.       — Тебе ли решать, что омеге делать с собственным гнездом? — спрашивает он, глядя ему в глаза и не пытаясь заложить в слова ничего, кроме конкретно этого вопроса — ни злости, ни желчи, ни боли.       Чимин глаза отводит. Удивительно.       — Господи, я... — он вздыхает тяжело и накрывает лицо ладонью, — омега... прости меня, — шепчет Чимин, и его плечи опускаются.       Часть внутри Юнги вспыхивает и мечется от желания слушать своего альфу, от желания снова касаться его.       Да как он смеет обращаться к нему так?!       — Не называй меня омегой, — говорит Юнги хрипло, уже настойчиво.       Чимин опускается на колени и тычется лбом в краешек кровати. Как когда он извинялся за мелкие проступки, и потом обхватывал своими ладонями ступни Юнги и исцеловывал его от щиколотки до бёдер, смеясь и щекоча, потому что знал, что уже прощён.       — Я тот самый мерзкий альфа, которым боялся стать, — говорит он сейчас тихо.       — И сейчас пытаешься манипулировать своим омегой, который буквально ненавидит себя за то, что ты сделал, — продолжает Юнги монотонно, — вставай, Чимин.       — Юнги, я всё в тебе люблю!       Он выстанывает это. С болью выкорчевывает из себя, крик слетает с его губ жалким свистом.       Юнги внутри себя отвечает ему: «Я знаю». И плачет. И хочет обнять. А снаружи лишь подёргивает плечами и произносит:       — Югём спрашивал, где папа. Я не знаю, как сказать ему. Думаю, ты можешь заняться этим, раз это ты трахался с другим, а не я.       Чимин больше не пахнет, как в предгоне. И гона у него тем более нет. Прошло всего лишь двое суток. Когда Чимин пришёл и признался, он правда пахнул, как в предгоне. Юнги знает, что тот не лгал ему.       Гон не начался из-за стресса. Организм Чимина мог отреагировать так.       — Прости, — скулит он сейчас, обнимая себя руками и опускаясь ниже, сжимаясь и становясь таким маленьким, каким Юнги своего альфу никогда представить не мог. — Как я мог так предать тебя... Я не думал, моя тупая голова не переваривала всё, что я делаю, я не хотел этого секса, я... Я люблю тебя так же сильно, как всегда любил...       Юнги так раздирает, потому что его грёбаный омега внутри не может успокоиться, он хочет утешать альфу, хочет исцеловать, излизать его, выпить его слёзы. Сам же Юнги, настоящий, хочет, чтобы Чимин замолчал и прекратил делать ему больно. Потому что тот будто проделал ему дырку в груди и ворочает там раскалённой кочергой. С каждым новым словом всё глубже.       Грудь дерёт сильнее всего от того, что Юнги верит ему. От того, что он знает: то, что случилось — это недоразумение. И всё же, недоразумение такое чудовищное, что смогло сломать что-то чудесное, выстроенное годами, вылюбленное ими до такой степени, что жизнь казалась изумительно прекрасной, почти идеальной.       — Я сказал, твой ребёнок скучает по тебе, подумай о чём-нибудь кроме того, почему ты кого-то там ебал, — цедит он сквозь зубы, подползая по кровати к Чимину и поднимая его голову за волосы.       Отпускает, как только сталкивается с ним взглядом. Болезненным и несчастным.       — Ты понял меня, альфа? — спрашивает, и голос звучит глубоко и твёрдо.       — Я понял, Юнги-хён, — шепчет Чимин, и его глаза блестят, как два сверкающих камушка. Блестят болью.       Он поднимается и выходит из комнаты, а Юнги закрывает дверь и опускается на пол. Находит свой телефон и включает плейлист с роком, чтобы музыка была максимально громкой. Пусть даже Югём проснётся, Чимин должен сделать что-то, он же отец, блядь.       А Юнги бьёт в истерике, он скулит так же, как скулил Чимин, ещё хуже. Рыдает, дрожа, и вчерашнее облегчение оставляет за собой лишь руины. Ему кажется, что стало ещё в тысячу раз хуже.       Он обнимает себя, чувствуя теперь холод. Ни тепла, ни даже обжигающего огня.       Омегу внутри от боли он почти не ощущает.       Тяжёлая музыка бьёт по ушам, но Юнги больше не плачет. Он смотрит в потолок и дышит ртом из-за слёз и аденоидов, и он всё ещё желает содрать с себя кожу.       И больше собой никогда не быть.