Три мгновения

Тучи над городом сгущались с каждой секундой, от чего казалось, что они проникали прямо в тёмный кабинет, собираясь под потолком, и все сильнее и сильнее давили на плечи Адольфа. Он бродил кругами, заложив руки за спину. Иногда в голову приходила светлая мысль, он дёргался, выпрямлялся, что-то вскрикивал и тут же замолкал. Усевшись за стол, он обхватывает голову руками, уставившись пустым взглядом в стол. За окном выли самолеты, взмывая к солнцу и падая камнем вниз, как чайки, сбрасывающиеся со скал от великого горя. В коридоре слышится тяжелое дыхание и быстрые шаги. Йозеф несётся к заветной двери, обычно он бежал так в конце смены, с новым гениальным планом или проектом, рассказать о том, что семейство соловьев наконец вернулось к дому у озера. Обычно, но не сейчас. Влетев в кабинет, он громко хлопает дверью, заставив вздрогнуть мужчину за столом. — М-мой фюрер... мы... Голос Геббельса дрожал как никогда. Он ломался все сильнее с каждым слогом, то ли от одышки, то ли от подступающей тревоги, что сводила голосовые связки, заставляя слезы подступать к глазам. Гитлер сидел молча, пропуская нервные визги отчаявшегося пропагандиста мимо ушей. Перед собой он видел только бесконечные альпийские поля, бесконечно нежные лучи солнца, согревающие той, такой бесконечно далекой, весной, вместе с таким же бесконечно далёкими счастьем в глазах его Йозефа, неловко улыбающегося и прижимавшего к груди только подаренную книгу, на чёрной обложке которой золотыми буквами было высечено изящное «Фауст». Когда он ещё был счастлив. Когда они были. Но при взгляде на того Йозефа, что сейчас стоит у окна, с опаской оглядывая серое небо, все образы, с призрачной надеждой растворились в тучах, вместе с очередным самолётом. — Я боюсь, что все кончено, Йозеф. Произнес Гитлер тихо и безжизненно, хотя даже так последние слова отдавались гулким эхом в голове министра, который все ещё судорожно думал, надеясь, что сейчас, сейчас, как всегда, придёт идея, решающая все проблемы. Нужно только ещё минутку, две! Совсем немного! — Не правда! Мы не... не можем! Мы не имеем права... сдаться! Но тяжелая рука упала на дрожащее плечо, заставив Геббельса утихнуть. Он крепко зажмурился, чувствуя тепло любимых рук и вытянулся к окну, стараясь уловить последний луч солнца. Такой нежный! Такой тёплый! Но и тот в секунды скрылся. Вдруг что-то как грохнет наверху… до взятия Берлина осталось несколько дней.