Дурачок

— Сайхара-чан… Скажи мне, ты дурачок? — М-м… Нет… — Тогда зачем ты меня разбудил? — О чём ты… Это ведь ты… — Ты лжёшь… — Ммх…       Шуичи с трудом, будто тянул за собой нагруженную несколькими тоннами сырой рыбы повозку, вытянул руки над головой и замер так на секунду, вторую, третью. Глаза его, склеившись, будто на них капнул сок с листьев липы, не желали открываться и наслаждались блаженной мглой. Угольной, ночной, с лёгким привкусом вишнёвых тарталеток, которые он ел на десерт… вчера?       Сонный стон, слетевший с его губ, был настолько сладким, что ему самому захотелось попробовать его на вкус. Может быть, он был бы таким же приятным, как и моти с персиком… или манго… или…       Руки непослушными куклами упали обратно на одеяло и настойчиво-шаловливо притянули к себе ничуть не сопротивляющееся худощавое — тёплое, как свежеиспечённая булочка, — тело, пахнущее ночью, сном и мятным шампунем, так и не испарившимся за несколько часов. — Ты меня разбудил, ты с этим и разбирайся, — хотел сладостно-ласково проворчать Шуичи, но вместо этого получилось что-то вроде: — Мм-мм… — Я не знал, что в твоих мыслях иногда встречается… такое! — прошептал Кокичи, прильнув к удобной, приятно вздымающейся и опускающейся во время дыхания груди Шуичи. «Дыши глубже… ещё глубже!» — попросил бы он, если бы мог позволить искренним словам сорваться с его губ. Вместо этого в самое сердце Сайхары били слова наподобие: «Ты можешь перестать дышать? Меня это раздражает».       Шуичи уютно молчал. Его тихое, мечтательно-сдержанное дыхание шевелило непослушные, заполонившие собою всё фиолетовые волосы, и Кокичи хихикал ему в ключицы в знак мести. Он знал: достаточно лишь невесомым движением коснуться здесь, и здесь, и там — и Шуичи заклинит, как разрядившегося робота Кибо. А зрелище это, пожалуй… Впрочем, как можно говорить об этом банальными, бесчувственными словами, если можно взглянуть на это своими глазами?       Кокичи замер притаившейся в кустах кошкой, горящими глазами хищника наблюдающей за прыжками беспечного воробья.       Как только приковывающий взгляд кадык медленно дёрнулся вверх-вниз, а Шуичи в очередной раз согревающе-мягко выдохнул Кокичи в макушку, Ома проворно подсунул игривые ручонки ему под неприлично широкую футболку и коварно мазнул большими пальцами по бокам.       Сдавленный писк и полетевшая ему в лицо подушка — вот чего он добивался. — К- О-ома-кун! — прошипел Шуичи как можно тише, скрючиваясь и размазывая простыню по всей кровати, но от пытки не было спасения. Маленькие пальчики Кокичи бегали по его бокам безобидными муравьишками, и даже в темноте лавандовые глаза блестели двумя озорными звёздочками. Кокичи мотнулся в сторону — и на этот раз Шуичи проснулся весь: от пяток до кончика как всегда выбившейся пряди волос. И если глаза Омы горели от удавшейся шалости, то щёки Сайхары пылали вовсе не от того, что он настолько ярко реагирует на щекотку.       Нет. Кокичи думал, что Шуичи щекотно — но на самом деле…       На самом деле быстрые лёгкие прикосновения поднимали в его груди бурлящую волну нежности, неумолимо предвещающую цунами. Она черпала свои силы из бесконечного источника, облачившегося в образ маленького шаловливого паренька, и несла, несла, несла свои воды вперёд, к берегу, к чувствительным вискам, которые уже принялись давить на рычаги, отвечающие за солоноватое чувство жажды, после чего…       Шуичи не знал — и даже не думал об этом. Но Кокичи со взглядом победителя разлёгся на нём, сложив руки на его груди и пристроив на них свою детскую головку. — Тебе настолько скучно спать, что ты решил развлечься? — продолжал шептать Ома, сгибая ноги в коленях; воздух всколыхнули ритмичные беззаботные движения, мгновенно приковавшие внимание Шуичи к тонким щиколоткам. — Ты отнимаешь у меня драгоценные часы сна, поэтому я надеюсь, что это что-то очень весёлое, иначе я обижусь на тебя!       Шуичи осторожно устроил ладони на талии Кокичи, стараясь не задеть пальцами бока. Ему уже доводилось слышать заводной пронзительный смех, и он бы ни в коем случае не упустил шанса насладиться им снова, но… Ночь. Мама Кокичи спит в соседней комнате.       И пусть Шуичи искренне полагал, что смех Кокичи стал бы лучшим будильником в его жизни, в… сколько там сейчас времени вообще? часов ночи это был явно проигрышный вариант.       Хотя под рёбрами зудело, жужжало, словно там завелась назойливая оса, готовая жалить его бесчисленное количество раз.       Посмейся, прошу. Пожалуйста. Я хочу услышать твой смех ещё раз. Сейчас.       Рука, любовно сглаживая каждую складку на ночной футболке, скользит вверх, к шее, к затылку, треплет тёмные волосы. — Мы могли бы пойти гулять по крышам… — вполголоса предлагает Шуичи, прикрывая глаза и запуская пальцы в податливые шелковистые волосы. — Через окно можно подняться наверх по трубам, а оттуда… — …посмотреть на толстую луну? — подхватил Кокичи, в шутку выдувая струю воздуха прямо в шею парня. — Украсть вечернюю почту из отделения… — Спуститься на чей-то чердак… — Напугать соседей, постучав им в окно! — Отличный план, — улыбнулся Шуичи, чувствуя, как трепещет его сердце, согреваемое навалившимся сверху Кокичи. — Когда начнём? — Прямо сейчас!       Кокичи резво поднял голову. Привыкшими к темноте глазами Шуичи выхватил из ночного мрака его силуэт, а затем различил и черты лица.       Из-за не плотно задвинутых штор пробивалась слабая полоса лунного света. Она робко подкрадывалась к свисающему одеялу и несмело карабкалась на кровать, а уж подбиралась к двум парам ног и вовсе со смертельным страхом. Шуичи заметил её лишь ненароком, когда его взгляд чудом соскользнул с лица Кокичи… хотя не должен был делать этого, пожалуй, никогда.       Он даже не знал, о чём думал, когда мягко взял Кокичи за плечи и не без помощи некой божественной силы уселся вместе с ним — возникнув прямо на пути стеснительной лунной дорожки.       От испуга та подпрыгнула — и приземлилась на лицо Омы, тут же скатившись к правой скуле и смущённо убежав к двери. — Такую… эм… — Шуичи замялся, с немой молитвой взирая на блеклую полосу на одеяле, будто та могла ему чем-то помочь. Но товарища по несчастью она выручать не собиралась: это было превыше её скромных световых сил. — Такую красоту… нельзя выпускать на улицу ночью. — Шурх: тёплая ладонь оставила бархатный след на бледной щеке. — Луна… не вынесет поражения и погаснет. — С- — Чш-ш…       Шуичи мягко коснулся указательным пальцем губ Кокичи, призывая его к молчанию… Но тот и не собирался что-либо говорить: блуждающий взгляд Сайхары ощупывал всё его лицо, оставляя фантомное касание на лбу, мочке уха, веке одном, другом — кончике носа, подбородке и обеих щеках, гладил скулы и виски, тонкую ямку над верхней губой… Лишённый способности говорить не только правду, Кокичи не дышал, прислушиваясь к дыханию напротив — медленному, сдержанному, ласкающему.       Палец исчез. По правде говоря, Кокичи этого даже не заметил, поглощённый вязкой тишиной и биением своего собственного сердца. А потом его ласково обволокла тьма, оставившая влажный, мягкий, терпкий вкус чужих губ на его губах.       Кокичи двинулся вперёд инстинктивно: секунда — и он потеряет этот крохотный миг, растаявшей в ночной тиши так же, как тают на ещё тёплой земле первые кристально-чистые невинные снежинки. Успел — тоже на миг, позволивший ему ткнуться в мягкие губы ещё раз — неловко, по-дурацки нелепо, но… очаровательно. — Ш-шуичи, скажи мне, ты дурачок? — трепещущим шёпотом спросил он, приоткрывая глаза. — Да.