Зажав человека в костюме чумного доктора у стены, Алтан, уже предвкушая триумф, приподнял ногу и мыском лакированной туфли сбил с чужой головы маску, и это был тот самый момент, когда картинка должна была остановиться, а из закулисья вещать голос что-то вроде «Наверное, вам интересно, как я до жизни такой дошел?», потому что в этот самый момент, Лера, молниеносно среагировав, схватила его, неусточиво стоящего, за вытянутую ногу и перевернула, роняя на землю.
Теперь она, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с капельками пота на лбу, нависала, словно грозовая туча в ясный день. Ее светлые русые волосы, вылетевшие из наспех завязанного хвоста, неаккуратно спадали, обрамляя виски и левую щеку, и парню показалось это до безумия — об жесткий пол головой долбануло сильно — эстетичным, словно...
Додумать ему не дали: на грудь наступил ее тяжелый ботинок, но, вопреки ожиданиям, грудная клетка осталась цела: то ли в ней проснулась мать Тереза, то ли действие было не обдумано и совершено чисто по инерции, но наиболее вероятным был вариант, что вывернутая в неестественное положение нога, побывавшая в, мягко говоря, многих передрягах, болела настолько, что перекрывала другие саднящие части тела.
— Мне насрать, чем ты руководствовался, совершая теракт. — Макарова, удерживая правую стопу на нем, усаживается на левое колено, сохраняя с ним зрительный контакт, удерживая за подбородок; это не сильно-то и нужно: Алтана приложили, как следует, Алтан поплыл и взгляд от ее серовато-зеленых глаз, смотрящих на него с яростью, отвести не может. — И абсолютно так же мне насрать, чем руководствовался он, — она тыкает пальцем в Разумовского, — но если вы, два урода, возомнили себя Богами, то постройте себе свой Олимп и меряйтесь новомодными костюмами человеко-дробилками там.
И по всем канонам французских романов, Дагбаев должен был взять ее в заложницы, перевернуться, пересилив себя, в конце концов, отпрянуть от пола и приникнуть к ее губам, но он униженно раздражённо махнул рукой, дав команду Вадику отпустить их.
Никто даже и не догадывался — наверное, потому что у золотейшества на службе мыслить не советовалось в принципе, на любые действия у наемников есть инструкция, — как сильно Вадим не любил художественную литературу, литературу, представляющую устное народное творчество, в частности.
Поебанный жизнью дракон похищал принцессу, прекрасную, как распускающийся цветок, а принц "в самом расцвете сил" от дракона всякими извращёнными способами отделывался.
В жизни все было не так. Возможно, из-за того, что в жизни Вадика вообще все было не так, а, возможно, жизнь просто не очень похожа на сказку со счастливым концом.
Он себя драконом не видел; скорее, тем бравым рыцарем, который вместо хозяина-батюшки сделает всю грязную работу, дабы золотейшество, не приведи Бог, не замарало свой новый кафтанчик.
Да и Лера себя прекрасной принцессой не считала, замуж за принца не собиралась, да и рутина ее была полна чудес и наяву, вроде Разумовского, молчавшего на протяжении всей тренировки. Более того, на опыте наставника она поняла, что быть похищенной — так себе прерогатива.
И чаша с наличием у принцессы покровителя с танцующими дьяволятами в голове явно перевешивала чашу с отсутствием дракона.
Только лишь принц Алтан, его золотейшество, собственной персоной, ничем не уступал золотым мальчикам из сказок, и только лишь Вадим, с сожалением перелистывая последнюю страницу, в только купленной книге о Трехсотлетней войне, на
честно заработанные деньги, отмечает, что дело вовсе не в цветущей и пахнущей Макаровой, а в том, как ее ловкие — даже блондин вынужден это признать с долей иронии — ручки отделали Алтана, глупо красующего в своем, по факту, бестолковом костюме, по первое число, кажется, сильно заехав по голове.
Ему бы на покой, если честно, потому что не в тему подброшенная подсознанием картинка сватовства наследника клана Дагбаевых к простой смертной студентке, за которой, кстати, стоят два международных террориста, внезапно возомнившие себя ее батьками, в духе изучаемой Вадиком эпохи заставляет почувствовать мгновенное седение волос. А ведь как могло быть весело...!
Вадику теперь поручено не всякой херней маяться, людей рубить да перекапывать их по частям, а, что по-зумерски называется, просталкерить девчонку, и первое, что его интересует — не является ли она, так чисто случайно, дочуркой Разумовского — спойлер: не является, —а ежели нет, то на каком аукционе благотворительности теперь раздают костюмы чумных докторов.
Дракон с миссией справляется: Дагбаев вокруг Леры вьется и тут, и там, только на пятки не наступая, чтобы уж совсем маньяком не выглядеть, но Макарова, истерзанная почти закрытой зимней сессией и выхаживанием Волкова, едва ли видит хоть что-то дальше своих потрескавшихся на морозе губ, но и бальзам купить забывает.
Исходя из логичных и экологичных соображений, Алтан, у которого первые и пока последние отношения были в шестнадцать, действует решительно — как будто спящие мирным сном юношеские гормоны вдруг ударили в голову — и наиболее рациональным находит притащить избранницу в оранжерею, чтобы не отсылать несчастные полумертвые цветы, которые через день-два завянут в том мусорном баке, куда Макарова от них избавится, а самое главное, Дагбаев будет уверен, что эта гениальная идея была придумана им самим, а уж никак, простите, не подкинута Драконом.
План надежный, как швейцарские часы: они похищают девушку, привозят в особняк, цветы, конфеты, вино, пистолеты, и вуаля!
Вадик не добавляет, что дальше Лера с размаху заряжает черноволосому ровно по челюсти, выбивая нижний клык, а он готов поклясться, что зуб Дагбаев вставит золотой.
А потом Лера закрывает сессию, и словно весь мир начинает играть для нее новыми красками, но черноволосый, сидящий в радиусе пары метров от нее в баре с неоновым освещением, благодаря поставке, состоявшейся буквально на верхнем этаже того же здания, уверен, что дело вовсе не в закрытой сессии, а в той разноцветной дряни, которую студентка решила выпить.
Он и за студента легко сошел, спасибо мешкам под глазами, и временную компанию себе нашел, ляпнув, что он с микробиологии, и в дрова пьяные «однокашники» мгновенно приняли его за своего.
Музыка неприятно бьет по ушам, сердце бешено колотится, а мозг, не готовый к социализации от слова совсем, требует дойти до уборной и привести себя хоть в состояние близкое к приличному, чему парень покорно следует, перед тем, как его, еле стоящего на ногах, резко толкают к стене, а к горлу приставляют острейшее лезвие из всех, которыми когда-либо ему угрожали
потому что, по правде говоря, раньше до этого и не доходило.
Потому что он, по чистой случайности, абсолютно не учел, что его вычурный злато-черный костюм, расшитый в тон золотыми висюльками, вместе с пышными косами и вдобавок к его подозрительной наружности, будет выглядеть уж слишком заметно.
— Здесь есть прекрасная крыша, — у блондинки в глазах полыхают огоньки ненависти, — либо скинешь меня с нее, пока есть возможность, либо узнаешь, что хочешь, — если сможешь, конечно, — и отстанешь от меня.
Ладно. В душе Лера прекрасно понимала, что если от нее хотят избавиться, то по периметру здания уже наверняка стоят вооруженные наемники, и, что «работодатели» явно не оценят ее иницативности, когда увидят в новостях ее изуродованный труп.
Однако, присев на холодный кафель на безопасное от парня расстояние, она уставилась куда-то вдаль, рассматривая шоссе, по которому с бешеной скоростью неслись автомобили, окрыленные ночным воздухом, пахнущим свободой.
— Он действительно твой отец? Девушка с твоими взглядами на жизнь вряд ли стала бы спать с международным террористом, даже за огромные бабки.
Лера опешила, залпом опустошив четверть бутылки дорогущего коньяка, притащенной с собой зачем-то из бара. Если помирать, то с размахом и жжением во рту.
— Ни то, ни другое.
— Ты не похожа и на активистку с радикальными взглядами. — продолжал перечисление черноволосый так, словно в кармане у него была припрятана папочка с досье на нее и психологическим портретом.
— Я и не являюсь ей. — она сделала еще один маленький глоток, который вернул ее в реальность, обжигая горло. — А ты не похож на ублюдка, устраивающего теракты, — Макарова повернула голову, рассматривая его лицо в надежде найти ответы на немые вопросы, — неужели у тебя нет страха потерять кого-то близкого?
На миг Алтану показалось, что они играют в морской бой на клетчатой бумаге, и сейчас ему в пору дать понять, что четырехпалубный убит.
— Месть. Одна только месть и ничего больше. Даже если говорим, что ищем справедливости, все равно мстим.
Ну, а я же нормально жила. Все было в порядке, я ничего не знала, а потом пришел ты и все разрушил.
Подняв взгляд в небо, он горько усмехнулся, наблюдая за пролетающим вдоль усеянного мерцающими звёздами неба самолетом. Вот они, мудрости на пьяную голову, о которых нередко упоминал Дракон.
Он сделал огромный глоток, прижимая колени ближе к груди: — в Китае у меня осталась сестра, которую я люблю, есть Вадик, — он нашел взглядом припаркованную неподалеку машину, — он нянчился со мной и был влюблен в мою мать
до смерти, есть множество людей, до которых мне нет дела, — пожал плечами, — в конце концов, есть ты, за которой я таскаюсь, как бездомная псина.
— Ты безумен и пьян.
— Ну и пусть, завтра я буду трезв, а ты по-прежнему будешь прекрасна, и, тем не менее, сейчас ты столь же пьяна. — он приблизился к ней вполтную, опаляя лицо горячим дыханием.
Просто потому что тонущий в роскоши, он по-мажорски привык получать то, что захочется, и меняться раньше как-то абсолютно не входило в его планы.
Лера чувствовала себя ужасно: она избивала людей едва ли не до смерти, связалась с преступниками, объявленными в международный розыск, но почему-то, поливая слезами мягкий розовый свитер Разумовского, неловкие объятья которого ее обволакивали, Макарова больше всего сожалела, что выпила до той степени, что позволила влюбиться в убийцу, так сладко прикоснувшегося в ту ночь к ее губам в будто бы детском, целомудренном касании.
Ночной Петербург по-прежнему пах свободой, которой была варварски лишена Лера, заковав цепями звенящими саму себя.
С рассветом Питер вдыхал чаяние.
