я справлюсь

Накахара Чуя всегда отличался отменным здоровьем и непомерной силой, чем, безусловно, козырял что на физкультуре, что на спортивных мероприятиях, вроде школьных турградов и городских соревнований. Однако в последний, выпускной, в самый бьющий по состоянию год, его — уверенного и самодостаточного — все чаще можно было заметить отсиживающимся в туалетах, неважно, шел ли в тот момент урок, и каким он был. Реже, но так же с завидной периодичностью, проводил время у медсестры, если кто-то, кроме него, замечал неладное и не оставался в стороне, насильно запихивая в кабинет старшеклассника. Трясущегося старшеклассника, уставшего от самого себя и назойливых мыслей: «Ты умрешь. Прямо сейчас. Выпадешь из окна, проткнешь глаз собственной ручкой, останешься без головы, потому что она, эта коробка, полная тебя и паразитов, взорвется. Ты уже задыхаешься. Ты уже умираешь, понимаешь?» Сам Чуя никогда с этим упадническим бредом не приходил на койку, пропахшую хлоргексидином, добровольно. Он предпочитал действовать предупреждающе: когда все тело начинало сотрясаться под властью зудящей паники, но еще до того, как к горлу подступала полная немота от беспомощности, отпрашивался с урока, иногда имея смелость и силы прошелестеть что-то о медпункте (до которого никогда не доходил, даже если ставил цель), но чаще — только выбивал своему протестующему против спокойной учебы организму пять минут в пустом туалете, которые затягивались и в пятнадцать, и в двадцать, смотря с какой ноги встал. Он привык разбираться со своими проблемами самостоятельно. Родители приучили быть ответственным старшим, на которого всегда можно положиться, дед, хоть и принимал его любым, воспитывал весьма однозначно, в условиях мирка, где эмоции мальчика равны слабости, а неспособность тягать за собой груз из болячек и предрассудков — позору. На плачевных примерах подавленных чувств в семье или среди друзей, Чуя давно уяснил, что сосуд не вечный: там, внутри, дно, может, и безразмерное, но края чаши четкие, заметные и, черт возьми, не неважные. Только прокрутить стрелку на себя, как на ближнего, не получалось. Именно поэтому он третий раз за неделю сбегает с урока, на этот раз с литературы, где Кое-сан, его любимая, на самом деле, учительница, продолжала обсуждение книги с классом (Чуя даже не помнил названия), после того, как обеспокоенно проводила взглядом дрожащие руки юноши, что открывал дверь слишком уж поспешно и неаккуратно даже для того, кого воззвала нужда. Оно и понятно, Накахару-то поглощала нужда исключительно в том, чтобы сделать один полный вдох и сфокусировать взгляд на своих ногах, что так до странности резко стали длиннее и дальше от замыленных глаз. Крепко держась за перила, он спускается по пустынной лестнице на первый этаж, этаж младшеклассников, где старший корпус вообще не появляется, и где сейчас было больше всего шансов успокоить бьющееся как в припадке сердце (на листочке в медкарте с указанием тахикардии врачи подписались), чем в том же туалете, где пару раз ему пытались помочь, больше усугубляя его «в порядке» боязнью и незнанием или, чего хуже, фразами: «Не реви. Успокойся. Что ты как девчонка?» В детстве наслушался, наелся, невкусно, спасибо. Девчонки, вообще-то, крутые, а он уж как-нибудь сам справится. Рецепт ведь не так уж и сложен, верно? Глубоко дышать, отвлекаться на существенные объекты вокруг, считать определенные предметы, выявлять цвета, называть оттенки и улавливать запахи, шорохи, всяческие детали жизни, которой его сознание старательно пыталось лишить. Так, во всяком случае, казалось, и сомневаться не приходилось. Не тогда, когда горло сдавливается в беззвучном крике по соседству с влажным комом, из красных от усталости глаз непроизвольно стекают соленые дорожки, ладони потеют и трясутся совершенно бесконтрольно, а ноги подгибаются, переставая слушаться окончательно, выполнив свое предназначение — донеся шатающегося школьника до широкого белого подоконника, в глубине которого можно было спрятаться при желании. У Чуи такое желание было. Несмотря на дезориентацию, дрожь, перманентный страх и чертовски интересные узоры облупишейся краски под сжатыми кулаками, он слышит шаги с той стороны, откуда сам же пришел, и не может не заглотить ртом воздух, когда, вместо уборщицы или завуча, видит Дазая, пересекающего коридор со своим и с его, чуиным, рюкзаком. Чуя притягивает колени к груди, залезая полностью на подоконник, благо, обувь сменная, не то пришлось бы отмывать гордость школы или поспешно сбегать. С приближающимися шагами, что отдавались в ушах громким, но далеким шумом, он обхватывает себя сильнее, пряча лицо в локтях и коленях, лишь бы сжаться до размеров неузнаваемости или исчезнуть совсем. Но с Осаму, с его соседом по парте, соперником по остроумию, и, думается, самым близким человеком по жизни, порыв сыграть в «домик» не будет оценен так, как Накахаре нужно. Он не будет проигнорирован. Не теперь, когда Дазай перестал верить в легенду об утреннем несварении и, сверив увиденное с имеющимся опытом, понял все без объяснений. — Чуя, — Осаму подходит к подоконнику, оставляет сумки в углу и встает впритык к ногам мученика, забившегося в комок, беззвучно (и бескислородно) рыдающего. Дазай пытается заглянуть в его лицо, укладывая ладони на напряженные колени. — Посмотри на меня, пожалуйста. Чуя только мотает головой, а Осаму осторожно очерчивает разметавшиеся по напряженным плечам волосы. — Я дам тебе по башке за то, что ничего не говорил мне, но позже, — Чуя ловит в давно знакомом голосе нечто настолько новое, что, удивившись, невольно вдыхает. Шумно, через нос, ни капли не системно, с силой расширяя легкие. Он не умрет сегодня, нет. Выкуси, организм. Успокойся, нервная система. Уйди, Дазай. Но Дазай продолжает, мягко и осторожно. — А сейчас давай, Чуя, подними голову ненадолго. Я жду. Накахара не из тех, кто повинуется одному мановению пальца или слову с безапелляционными нотками. Он, в конце концов, немало крови завучей испил спорами о форме и длине волос, пирсинге и несправдивости, не то что не сломавшись под натиском бетонных стен непонимания, а выиграв эту войну так, что теперь вся их параллель спокойно самовыражалась без лестных «фи» со стороны бедных консервативных пенсионерок. Но в эту минуту было что-то в том, чтобы подчиниться не приказу, просьбе Осаму. В этом спокойном голосе с твердыми указаниями, как ни старайся, невозможно стало найти ни осуждение, ни давление; только надежность, будто слова выстроились прочным фортом с тепличными условиями, куда Накахаре позволили трусливо перепрятаться. Рубашка на плечах уже измялась, а сам он слишком устал метаться в мыслях от сердца к легким, поэтому, сожрав гордость, через силу, Чуя повинуется, поднимая глаза. — Умница, — мягко улыбается Дазай, не переживая, что может получить по лицу за такую слишком сладкую похвалу. Потому что Чуя настолько не в состоянии ударить, что даже ласковое обращение, что раньше использовалось лишь в форме подколов в обе стороны, кажется глотком свежего воздуха. В целом, хоть какого-нибудь воздуха. Кислорода не хватало для полного вдоха, но Накахара упрямо сопел через нос и пытался отодвинуться дальше к окну, желая показать, что ничего не нужно, немо моля вместо этого одними только глазами, полными потерянности, о чем-то слишком сложном для его понимания. Осаму, в свою очередь, и так прекрасно знал, что сила и уверенность — визитные карточки Накахары, но вот такая бравада — наглый пиздеж глупого утопающего. Просто кто-то с самого детства, с самого их возраста воин в песочнице, абсолютно не умел помощь признавать и принимать. Для других — сколько и когда угодно, но как только собственное здоровье подкидывало приступы тревоги или паники, не справляясь с той нагрузкой, которую на себя взваливал подросток и люди вокруг, ни о каких руках помощи речи идти не могло. Что ж, хоть в чем-то они были похожи. Упертые бараны. — Можешь идти обратно, все в порядке, — Накахара с трудом выдавливает слова, тщетно пытаясь отдышаться, словно только что пробежал кругов пять(десят) вокруг школы, а не спустился на своих натренированных двоих на этаж ниже, миновав всего двадцать две ступеньки и жалкую пару метров. Дазай на этот ненужный героизм громко цыкает и закатывает глаза, укладывая ладони поверх чуиных. Осторожно гладит руки, заглядывая в опущенные глаза. — Чушь не неси, дурачина, — издает невеслый смешок и чуть надавливает на сжатые кулаки, вынуждая Накахару поддаться снова. И надежно прижимает одну из — теперь — раскрытых ладошек к своей рубашке в области грудной клетки. — Я рядом. Дыши вместе со мной, хорошо? И Чуя, сперва пропустив несколько вдохов, дышит. Полностью фокусируется на чужом размеренном дыхании и редких «молодец, давай еще раз», игнорируя бешеный стук сердца в своей груди, думая больше о том, что под рукой. Продышав так несколько кругов вместе с Осаму, от которого удивительно легко было заразиться умиротворением, Чуя медленно признает, что сейчас ему это действительно, даже если унизительно, нужно. Разговаривать взглядами, цепляться за другого, как за спасательный круг (который столько лет как сам нуждался в спасении), чувстовать сопричастность, да все, что угодно, кроме съедающего давления со всех сторон, но главное — изнутри. Голос, диктующий обреченность, диктующий смерть и точку, постепенно смолк, уступив шепоту Дазая, что нес всякую околесицу про бенто, про совеременную литературу, про трехцветного кота, которого встретил сегодня рядом с домом, но больше всего он шепчет заверения о том, что Чуя в безопасности. И Чуя, окутанный его руками, не может не верить. Они знакомы больше, чем помнят себя, так, может, правильно, что Осаму, и сам страдающий от душевных поломок, иногда больше знает, как будет лучше? Покачиваясь в объятьях, Чуя искренне не понимает, как должен будет оправдывать свое нежелание делиться чем-то, что сам нарек слабостью, но Дазай точно интерпретировал бы иначе и, зная, скорее всего, вообще не оставлял бы его один на один с суетливыми, тревожными волнами. Да чего оправдываться? Он, Накахара, не какая-нибудь кисейная барышня, что может прийти в себя только при кавалере-наседке. Когда за закрытой дверью ближайшего кабинета начали перешептываться и шуршать вещами начальные классы, Чуя с удивлением нашел себя правильно дышащим и страшно спокойным. Как-то он упустил момент, когда Осаму отстранился, опустил руки обратно на ноги, расслабленно свисающие с подоконника, и оплел его пальцы своими, легонько поглаживая. Теперь Дазай стоял рядом и всем собой закрывал и от пустоты коридора, и от скорого появления вереницы из маленьких пищалок (такой себе антистресс). — Чуть лучше? — интересуется с нескрываемым волнением. Чуя кивает, прячет горячие щеки за рыжими прядями и, напоследок сильно сжав чужие пальцы, выпутывается из этого ручного клубка. — Но за умницу отхватишь еще. — О, охотно верю! — Дазай посмеивается, шуточно уходя от слабого, пробного удара в плечо и выдыхает, когда Накахара улыбается в ответ, и когда не находит в глазах напротив ни капли страха, и когда замечает, что зрачки в голубой оправе больше не бегают по светлым стенам вокруг или по ниткам, выбившимся из поношенных брюк. Звонок еще не успел толком оглушить здание, как из кабинетов высыпались дети, и два старшеклассника принялись с тоской по собственному прошлому, еще дружному со здоровьем, провожать взглядами ребят, что спешили, один другого обгоняя, не слушая просьбы держать строй, в столовую. — Погнали тоже, а то сейчас сметут все, — Чуя бодро спрыгивает с подоконника, закидывает сумку на плечо и, не оборачиваясь, зная, что Осаму всегда где-то под боком, бурчит, что в следующий раз его должно шарахнуть на контрольной по химии. Дай бог, может, Йосано-сенсей сжалится над погибающим. Дазай, нагоняя парня и закидывая руку тому на плечо, довольно добавляет, что альтруиста, вызвавшегося проводить друга до медпункта, а там и до дома, она должна пощадить в том числе. Под совместный смех Чуя, наконец, признает, что принимать необходимую помощь в разы проще и, о Боже, приятнее, чем от нее отбиваться. Во всяком случае, когда дело касается Осаму. Потому что этот черт ни в какую не успокоится, пока лично не убедится, что (его) солнце светит по-прежнему ярко.