Извращенец

Распивочная походила на осиное гнездо: гудела и даже чуть-чуть покачивалась. Курсанты Академии отмечали сдачу первой сессии. — А он мне: начертите, говорит, график распределения реяцу в этом заклинании! А я: какое распределение, вся реяцу уходит в удар!.. — Эта красавица поворачивается к нему, такая: «Да что вы говорите, ю-но-ша», и я понимаю, что это никакая не гейша, а капитан двенадцатого! Прикинь, в седьмом районе, в ивовом квартале! — Он как пасть разинет, как заревет! И тут мы с Акито ему по маске — н-на! Ну он и на перерождение… Шунсуй потрясла бутылку, удостоверяясь, что там ничего не осталось, и потянулась за новой. Идиоты, какое перерождение?! Пустых для первого курса выводят в лабораториях капитана Шутары. Это големы, а не настоящие души-минус. Перерождаться там нечему. — Эй, Шун-тян! — ловкая рука выхватила у нее бутылку. — Не хватит тебе пить? — Не хватит. Дай сюда. Настроение у Шунсуй было так себе. На последнем экзамене дед Яма гонял ее в хвост и в гриву с рыком: «Можешь лучше!» Говорили, что у ректора есть еще один «любимчик», с которого спрашивают впятеро против остальных, но кто — Шунсуй не знала. Зато знала, что до уровня, требуемого дедом, она не дотягивает. Вот и хлестала саке весь вечер, не чувствуя вкуса. — Нет-нет, Шун-тян! Довольно с тебя! — Сейношин, — хотелось рычать, но Шунсуй сдерживалась как могла, — я сама о себе побеспокоюсь. Верни бутылку. — Да брось. Цвет лица испортишь. Уж поверь, я… эй! Эй! — немного саке выплеснулось, когда Шунсуй вырвала у долговязого Сейношина бутылку и приложилась к горлышку. — Шунсуй! — от возмущения Сейношин повысил голос. На них уже оборачивались. — Девушка не должна так надираться! Это неприли… Хрясь! Глиняная посудина угодила ему в голову, осыпалась крупными осколками. По лицу и волосам потекли струйки саке. Он глупо разинул рот, покачнулся и рухнул на пол. От всплеска реяцу задребезжали чашки. Первокурсники, как по команде, отвернулись и продолжили свои беседы. Шунсуй в тоске глянула на стол, уставленный пустыми бутылками, и хватила по нему кулаком от бессильной злости. Денег у нее больше не было, а пить в долг — верный способ вылететь из Академии: почему-то именно в этом вопросе за моральным обликом курсантов следили строго. Все-таки не годились однокурсники для близких отношений. Совместная ночь немедленно все портила; и если первые два раза Шунсуй считала, что ей просто достался безмозглый тупица, то теперь уверилась, что таков закон природы. Стоило лечь с парнем в постель, как что-то у него в голове перемыкало накрепко. Вот как у Сейношина. «Неприлично», ха! Будут еще учить дочь Великого Дома приличиям… — Кёраку, — позвали сбоку. — Выпивку убила? Хочешь, возьми мою. Она вскинула голову. Из-за углового стола ей подмигнул Укитаке. Откуда он там вообще взялся? Трепался же в начале вечера с ребятами у открытого окна… — А сам чего не пьешь? — подозрительно уточнила Шунсуй. — Так мне нельзя много. Тут Шунсуй припомнила: про Укитаке болтали, что он очень болен. И действительно, он пропускал чуть ли не треть занятий и вечно выглядел… изможденным каким-то. Хотя болезнь не мешала ему получать лучшие баллы везде, кроме рукопашного боя. Он давал всем желающим списывать работы по истории — а по кидо не давал, говорил, что это опасно и что кидо нужно учить самим. Его все любили, а он ни с кем не ссорился. — Ну, давай сюда, — решилась Шунсуй. Может, он и правда от чистого сердца, а не приударить пытается? Укитаке даже не подошел — просто протянул бутылку. Хороший знак: обычно парни, если намерены ухаживать, подкрадываются поближе. Саке начинало горчить — значит, пьянку пора было заканчивать. Шунсуй залпом допила остаток, собралась было попрощаться с Укитаке, но обнаружила, что он ушел. Молча, не привлекая внимания. И это, как ни странно, радовало. Покинув распивочную, Шунсуй обогнула двух сокурсников, подпиравших Сейношина. — Шун-тян! — воззвал тот плачущим голосом. — Я же как лучше!.. Шунсуй вспрыгнула на ближайшую крышу и шагнула в шунпо. Получилось не блестяще, на выходе она промахнулась и приложилась бедром о какой-то выступ. Зато обрубила на корню объяснение с Сейношином. Это была пятая попытка. Пятый тупой кретин, который счел возможным указывать «своей женщине», как жить. Наверное, подумала Шунсуй, пора переключаться на девчонок.

***

— Месяц будешь оставаться после уроков, — дед Яма был похож на грозовую тучу. — Я тебе не позволю закапывать талант! Шунсуй закатила глаза. Месяц дополнительных занятий? Теорию кидо зубрить или с асаучи разговаривать? Скукотища! — А чтоб не задирала нос, будешь заниматься с напарником! — Ой, дед. Может, я лучше так, сама по себе, а? — Цыц! — рявкнул Ямамото, нависая над ней. — Привыкла, что никто на пятки не наступает! Расслабилась! Распустилась! С кем спорить вздумала?! А ну, рысью в зал! Товарищ твой заждался, пока ты явиться соизволишь. Вряд ли напарник успел заждаться, коль скоро разговор длился от силы три минуты, но Шунсуй решила не испытывать терпение деда Ямы — распалившись, он бывал тяжел на руку — и побрела в тренировочный зал. Товарищ, надо же. Хотя… может, кто-то со старших курсов? Это против всех правил, не ставят заниматься вместе тех, кто уже освоил боевое кидо, и тех, кто нет; но ректор и не такое может себе позволить… — Укитаке, а ты чего тут делаешь? — окликнула она сокурсника, чинно сидевшего у стены. — Дед Яма занятие сейчас будет прово… Укитаке?! — Ага, — отозвался тот, поднимаясь и приветствуя Шунсуй то ли кивком, то ли полупоклоном. — Он сказал, что хватит тренажеры уродовать. Пора, дескать, с живым противником… — Погоди-ка. То есть что: ты и есть тот второй, у кого дед экзамены отдельно принимает? Укитаке улыбнулся, больше глазами, чем губами: — Еще Сасакибе, но он в этом году выпускается. — Круто! — Шунсуй воровато оглянулась на дверь; Ямамото пока не было, и реяцу не ощущалась. — Слушай, а давай, пока дед не явился… — она погладила ладонью рукоять меча. — Ну… — Укитаке с сомнением покосился туда же. Усмехнулся и потянул клинок из ножен. Вообще-то за схватку на настоящем оружии без присмотра им должно было влететь от души. Но ведь если очень хочется — можно? Укитаке дрался деликатно: скупые движения, работа запястьем, вместо резких разворотов корпуса — капелька шунпо. И Шунсуй, привыкшая ошеломлять противника градом ударов, стремительным натиском, даже просто грубой силой, — Шунсуй по нему не попадала. Собственная инерция едва не валила ее с ног, когда Укитаке, будто танцуя, в полшага уходил из-под удара, сливая его в сторону плоскостью клинка. Но и ему сложно было: от пота слиплась челка, на скулах проступил неестественно яркий румянец, дыхание стало хриплым и неровным. Шунсуй приметила, что руки Укитаке ходят ходуном, взметнула меч в яростном замахе — сильным ударом обезоружить противника… — Замерли! И они замерли, конечно, как парализованные, потому что когда ректор так рычит — попробуй не замри. — Прохвосты! — грянул дед. — Остолопы! На минуту оставить нельзя! А ну, вон отсюда! Завтра явитесь, а сегодня по кухне дежурить! Оба! — И никакого занятия, — пожаловалась Шунсуй, когда они отбежали от учебного корпуса настолько, что голос Ямамото стал похож на отзвуки далекой грозы. Разоряться так он мог долго. Укитаке постучал пальцем ей по плечу. И указал на солнце. — Чего? — не поняла Шунсуй. — Прикинь… сколько мы… там прыгали, — все еще немного задыхаясь, предложил Укитаке. Шунсуй прикинула. И присвистнула. — Вот-вот, — Укитаке весело хмыкнул и тотчас закашлялся, тяжело и гулко, даже не прикрыв — зажав рот рукой. — По спине постучать? Не надо? Эй, это ты так болеешь? Может, медиков кликнуть? — обеспокоилась Шунсуй. — Ничего, это ерунда, — еле слышно просипел Укитаке, все еще не отнимая ладони от губ. — Вот если кровь будет… тогда уже медиков. — Да как тебя, такого больного, в Академию взяли вообще?! То есть… ой. Гм. Извини. — А вроде бы я не так плохо справляюсь? — в прищуренных глазах сверкнул вызов. Шунсуй переступила на месте. Она привыкла воспринимать такие фразы как кокетство. И любила сокурсников от кокетства лечить. Но после того, как они с Укитаке на равных дрались почти час… — Ты справляешься, — подтвердила она. И еще добавила, не слишком уверенно: — Хочешь, провожу до спального корпуса? Ну, так, на всякий случай. Укитаке виновато улыбнулся: — Если тебе не сложно. Идя рядом с ним, Шунсуй вдруг подумала, что если б она была парнем, а Укитаке девчонкой, — она смотрелась бы заправским ухажером, из тех, кто ни одних красных хакама не пропустит. Встретил на тренировке, поболтал немного, предложил проводить… тьфу. — Не разболейся завтра, ладно? — сказала она на прощание. — Занятие же. — Ни за что не пропущу! — отозвался Укитаке. В глазах у него блестело предвкушение нового боя. Боя, а не встречи с девушкой. — На свете бывают нормальные парни! — громко заявила Шунсуй, войдя в свою комнату. И немедленно плюнула через плечо, чтобы не сглазить.

***

— Слева, слева заходи! Слева, дубина! — Н-на тебе, тварь! — А-а-а-а! — Прикрывай! Быстрее! Шунсуй краем уха слушала гомон, доносящийся с другого края полигона. Они с Укитаке уже расправились со своим противником — недо-Пустым, с виду помесью бегемота с дикобразом. Оставалось дождаться, когда вторая пара доковыряет то, что им досталось. Пока твари на полигоне не закончатся — выход не откроют. Она сорвала метелку травы, пощекотала ею нос напарника: — Укитаке, не спи. — Я не сплю, — отозвался тот, не открывая глаз. — А кто сейчас храпел? — Да не сплю я! — фыркнул он и тут же сладко зевнул. — Хотя пока они возятся, впору задремать. — Ты задремлешь, а их Пустой ка-ак напрыгнет. — Его за пол-полигона слышно. Проснусь, — Укитаке сел, потянулся, вытряхнул из волос запутавшегося жука. — Что они так долго? — Раздолбаи… — Шунсуй тоже зевнула. — Ты по документообороту задание сделал? — Нет еще. Думал, на полигоне быстро закончим — и сделаю. Может, помочь им? До вечера же провозятся. Шунсуй собиралась ответить, что куратор их за это покусает… Утробное «У-у-уо-о-оу-у-у…», пронесшееся над полигоном, заставило обоих подскочить. — Что это?! — Пустой… — Я чувствую реяцу. — И я. Но у големов же не бывает… — Настоящий?.. Здесь?! — Побежали смотреть. Взмывая вверх, Шунсуй вдруг подумала: как здорово — уметь бегать, едва касаясь ногами высокой травы. Совсем как настоящий шинигами. На следующем шаге она увидела Пустого, и радость бега сменилась леденящим холодом в груди. Не надо было долго вглядываться, чтобы понять: этот — не подделка. Настоящий Пустой — и четыре первогодка, не знающие имен своих занпакто. Тварь перекусила пополам тренировочного голема и растерянно завыла, поворачивая маску из стороны в сторону. — Откуда?! — выдохнул Укитаке совсем рядом. — И куда смотрит куратор, — добавила Шунсуй сквозь зубы. — И где наши? Шунсуй молча вытянула руку с обнаженным мечом, указывая на темное пятно чуть в стороне от Пустого. Она не знала, лежат ли там еще живые или уже трупы, и прямо сейчас было не до проверки. — Ветер на нас, — сосредоточенно объявил Укитаке. — Кровью сильно не пахнет. Шунсуй кивнула. Обоняние у Укитаке было — куда там беременной женщине. Он порой по запаху угадывал, сколько горошин перца положил повар в большой котел супа. Пустой тяжело затоптался на месте, слегка похожий на бабочку-бражника: за массивным туловищем подрагивали то ли крылья, то ли какие-то полотнища — красивые, розовые с золотом. Треугольная маска с широко расставленными глазами добавляла сходства. — Престарелая гейша, — пробормотал Укитаке. Шунсуй прыснула от неожиданности. А ведь действительно! Точь-в-точь чопорная старуха с ввалившимися щеками, в темном кимоно и яркой накидке! Пустой завыл снова — и взвился в воздух. — Берегись! Был ли это ее собственный крик или Укитаке, Шунсуй не знала. Она бросилась в сторону скорее рефлекторно, так, как весь этот месяц уворачивалась от того, что швырял в них на тренировках дед Яма. Трава полегла от взмаха розовых крыльев. Бум, бум, бум! — Пустой опустил на землю три пары лап. — У-у-уо-о-оу-у! Вой отдавался в груди, вибрировал в костях. Хотелось сжать ладонями виски, остановить тяжелое колыхание звука. Но в руке был меч — меч нельзя бросать. Нельзя… бросать… меч… — Кёраку! Не спи! Легкая фигурка плыла в небе, такая маленькая на фоне нежного золотистого заката. Медленно колыхались у колен широкие синие штанины, опускалась наискось блестящая полоска меча… Какой закат, лениво подумала Шунсуй, время к обеду. Вот сейчас закончится полигон… Полигон. Полигон! И Пустой! Она прыгнула вбок, и еще раз, а потом вверх, как можно выше, поднимаясь над трепещущим «крылом». Укитаке завершал удар — темная жидкость выплескивалась волной из разреза на лапе чудовища. — В маску! Бей в маску! — заорала Шунсуй. Это же азы: рубить нужно маску, почему Укитаке не… С «крыла» осыпалась золотистая пыльца. Укитаке шарахнулся в сторону, избегая кружащихся блесток. Припал на колено, хватаясь свободной рукой за грудь. Закашлялся надрывно. Только не приступ, только не сейчас… Шунсуй содрогнулась от внезапного страха. Она видела, что делается с Укитаке во время приступов. Она знала, что не сможет защитить его. Знала — и все равно кинулась с пронзительным воплем, полоснула по «крылу», не рубя — раздирая странное розовое полотно. Стремясь не убить, но причинить побольше боли, чтобы Пустой отвлекся. От жуткого крика твари в глазах поплыло. Шунсуй не глядя ударила туда, где должна была маячить маска. Лезвие вспороло воздух, а к ноге прикоснулось что-то влажное и липкое. И заскользило вверх, от ступни к колену. Шунсуй рванулась — безрезультатно. Это, липкое, обвило лодыжку и держало крепко. Где-то рядом упругой волной прокатилась реяцу Укитаке. Пустой содрогнулся, и Шунсуй сильно дернуло за ногу вниз. Из рук чуть не выскользнул меч; она потеряла концентрацию, пошатнулась, повисла вверх тормашками. Штанины задрались до бедер, и она забилась, раскачиваясь и пытаясь рассмотреть, что ее держит. В конце концов, изловчившись, мечом отмахнула прочь складки красной ткани… По ноге ползло, тянулось к бедру щупальце. Толщиной с мужское запястье, бледно-розовое с золотыми прожилками, полупрозрачное. Пульсирующее. Еще три или четыре покачивались и извивались рядом, будто прицеливаясь. — А-а-а-а-а!!! — Кёраку! Кёраку?! — звал Укитаке, но она едва слышала. Визжала, оглушая и себя, и даже Пустого. Реяцу, мгновенно выйдя из-под контроля, закручивалась вокруг ее тела смерчем, поднимая в воздух траву, цветы, золотую пыльцу, капли темной крови… Щупальце угрожающе сдавило ногу, грозя переломать кости. Пустой выл. Шунсуй визжала. Метнулась почти неразличимая тень. Полоса голубоватого света рассекла полмира. Щупальце разжалось, и Шунсуй полетела вниз. Смерч все еще обнимал ее. Она не воткнулась головой в землю — ее боком протащило по траве, швырнуло в сторону и только тогда отпустило. Пальцы словно примерзли к рукояти меча. Шатаясь, Шунсуй поднялась на ноги. Из носа текло — наверное, кровь. Неважно. Пустой тяжеловесно скакал на месте, неистово вертя головой. Одно «крыло» было изодрано в клочки, подняться в воздух тварь больше не могла. Из места, где «крылья» крепились к туше, росли пучки щупалец. Прежде укрытые розовым пологом, теперь они метались в воздухе — и не могли угнаться за целью. Укитаке прыгал на плечах Пустого, как храмовая танцовщица в священном трансе: вертелся, выгибался, удерживая равновесие каким-то чудом. Меч в его руке полосовал щупальца, а на месте отрубленных постепенно прорастали новые. Не слишком быстро и не больше, чем было; но отсечь все он не успевал никак. Шунсуй вытерла лицо рукавом, глубоко вздохнула. В ушах все еще звенело, но тело наполнялось новыми силами. Она оторвала болтающийся кусок штанины, отшвырнула в сторону. Перехватила меч покрепче. Одно из щупалец все-таки подсекло Укитаке колени. Другое поймало падающего в воздухе. Третье… хлестким ударом в лезвие выбило меч. Пустой торжествующе взревел, и Шунсуй вдруг поняла, что в маске нет рта. Чем же он кричит? И как ест?.. Впрочем, сейчас это было неважно. Щупальца растянули Укитаке в воздухе, два или три поползли вверх по ногам. Шунсуй начала разбег. Она смотрела только вперед и считала шаги. Чего бы ни хотело чудовище, у Укитаке есть время: щупальца подбираются не спеша, она сама это испытала. Поэтому не надо думать об Укитаке. Надо думать об ударе. Шаг, другой, третий. Толчок! Шаг по воздуху, другой, третий, толчок! Выдох, вдох, рука заносит меч, другая перехватывает рукоять. Перед глазами цель. Вокруг потоки рейрёку. Свободные щупальца твари — все далеко. Шаг, шаг, шаг, уда-а-ар! Маска осталась неповрежденной. А Шунсуй будто врезала изо всех сил по каменной глыбе. Ее отбросило назад, меч вывернуло из рук. Пустой медленно повернул голову и уставился на нее непроницаемым взглядом. А потом между выпуклых глаз побежала трещина — сверху донизу, расширяясь и ветвясь, и наконец маска брызнула в стороны градом осколков. На полигоне стало пустынно и безмолвно. Шунсуй спустилась на землю и захромала к лежащему Укитаке. — Цел? — А ты? — он с трудом приподнялся, сплюнул кровь — Шунсуй на мгновение забыла дышать; но нет, всего лишь разбитая губа… А еще рассаженное колено, и выше на хакама — кровавые пятна и брызги. — По-моему, — сказала она, — это был Пустой-извращенец. Правда, чего он к тебе в штаны полез… — А он извращенец широкого профиля, — скривился Укитаке. — Ну, или его потроха интересовали. Шунсуй на секунду представила себе этот вариант. И резко отвернулась, пытаясь сдержать тошноту. Послышались тревожные голоса. Барьер, окружавший полигон, рассыпался. — Нормально они, вовремя, — самым серьезным тоном похвалил Укитаке. И вдруг посерел, выгнулся всем телом, хватанул ртом воздух… Медики тащили носилки в шунпо. Шунсуй бежала рядом. И даже не удивлялась тому, что она это может. И когда тяжелая рука придавила ее плечо, Шунсуй не сразу сообразила, что это Ямамото. — Молодцы, — сказал ректор, — хоть и невезучие, но молодцы. И ушел. А Шунсуй осталась сидеть в коридоре и ждать известий от врачей. Раньше она прыгала бы до потолка от похвалы деда. Сейчас важнее было, что в палату к Укитаке ее не пускали. Как и всегда.

***

Накидка вышла что надо: розовая с золотистым отливом, просторная. На полотно нанесли яркий узор — гербы рисовать Шунсуй запретила. Может, когда-нибудь потом она и передаст эту одежду детям, как Кучики передают заколки из маски Пустого; но пока — это ее и только ее добыча. «Крыло» Шунсуй принес шинигами, расследовавший этот случай. Укитаке от своей доли трофея отказался: мол, ему не по чину такая роскошь. Куратора, проспавшего — буквально — Пустого на полигоне, заменили. Ребят, принявших на себя первый удар, забрал на лечение капитан Киринджи: с ними было совсем плохо, медики Академии не справлялись. Укитаке позволили вернуться в общежитие через две недели и предписали свободное посещение занятий — по мере сил. Все было хорошо или, по крайней мере, улучшалось. Вот, правда, не то что на романы — на свидание сходить времени не хватало, да и не с кем было. Но Шунсуй не жаловалась: Ямамото удвоил им с Укитаке часы дополнительных тренировок, а это было куда как интереснее какой-то там личной жизни. На Сейрейтей меж тем накатывалась весна с цветами, птичьими трелями, влюбленными парочками по углам и отличным настроением. Шунсуй раньше обычного отпустили с дежурства по лазарету — похоже, медичке позарез понадобилось запирающееся помещение, и в зеркало она гляделась весь день очень мечтательно. Против пары свободных часов Шунсуй, конечно же, ничего не имела; она шла, пританцовывая, ветерок нежно трогал рукава накидки, встречные курсанты восторженно пялились — даже старшекурсники. А дома ожидала книжка со скабрезными картинками и бутылка отличного саке. Жалко, что Укитаке не пьет… с другой стороны, чтение сюнги за чашкой саке в обществе парня — иначе как намек воспринято быть не может. А Укитаке — слишком хороший друг, чтобы все портить. Что дверь в комнату приоткрыта, Шунсуй заметила, уже протянув к ней руку. А заметив, учуяла и реяцу. — Укитаке? Что ты… — начала она, входя. Осеклась. Укитаке склонялся над ее сундуком с личными вещами. Совсем-совсем личными: белье, всякие женские штучки, лекарства… Услышав оклик, Укитаке отпрыгнул от сундука и залился краской — отчаянно, беспомощно; заалели даже уши и шея. Он был в юкате вместо учебной формы, а к груди прижимал что-то… сверток бинтов, похоже. Из ее сундука! — Ах ты… — горло перехватило. Было трудно дышать. — Ах ты… я-то думала… ты не как эти все… Почему-то было больно и горько до рези в глазах и дрожащих губ. Напарник, боевой товарищ… и роется в ее нижнем белье! Хотелось заорать и убежать. Или швырнуть что-нибудь в стену. Шунсуй не сделала ни того, ни другого. — Уходи, — глухо произнесла она. — Убирайся прочь. — Кёраку! — в голосе Укитаке звенела растерянность. — Слушай, я просто… — Прочь! — …бинт хотел попросить, — почти шепотом договорил он, сникая. — Лазарет заперт же… — Бери и уходи, — Шунсуй чувствовала, что еще немного и она ударит Укитаке. — И не возвращайся. «Бинт попросить»! Так и попросил бы, а не совал нос в чужой сундук! Сложно, что ли, дождаться, ведь не срочно же, кровью не истекает! И лучше бы у своих соседей просил, чем копаться в женских вещах — там ведь и совсем интимное попадается! Шунсуй не собиралась высказывать все это: знала, что получится безобразный скандал с попытками оправдаться, может, даже с примирением в конце — но прежнего доверия больше не будет. Лучше не рубить хвост по частям. Лучше — сразу. Укитаке побрел к двери с таким понурым видом, что Шунсуй едва не забыла о своей обиде. Белые вихры над тонкой шеей, острые лопатки, выступающие под юкатой, бессильно опущенная вдоль тела рука, неловкая походка… И на темно-зеленой ткани — еще более темное пятно пониже бедер. — Укитаке! Стой! Да стой ты! У тебя рана открылась, что ли? Чего молчишь тогда, дубина! Дай перевяжу! — Не надо! — почти взвизгнул Укитаке, но Шунсуй уже волокла его к кровати. Она была тяжелее и сильнее, а Укитаке отбивался вполсилы. Да и не больно ведь отобьешься, если рана… — Не трогай! — Что ты как девчонка! Нашел кого стесняться! Я знаешь сколько раз ребят перевязывала в лазарете! — она сыпала словами, пытаясь скрыть безумное облегчение: ему правда надо срочно, тут не станешь думать, в чей сундук лезешь, схватишь, что под рукой… Когда человек ранен, сразу не до правил поведения. — Кёраку! — он все-таки перехватил ее руки, сжал изо всех сил, удерживая. Изящные пальцы, тонкие запястья — аристократы позавидуют. Как только в хрупком, болезненном теле умещается такая могучая реяцу… — Кёраку, пусти. Иначе ты сейчас еще сильнее обозлишься. От неожиданности она даже отступила на шаг: — Это на что? Укитаке разжал пальцы, уставился в пол. — А может, так и лучше, — вдруг сказал он. — Чтобы не тянуть кота за… хвост. Все равно же узнаешь. — Ты о чем вообще? — Понимаешь, Кёраку, никакая у меня рана не открылась, — сказал он, вскинув голову и глядя Шунсуй в глаза с обреченной решимостью. — У меня… ну, месячные, в общем. — Дурак, что ли, какие месячные у парня? — растерянно фыркнула Шунсуй. — Ты же… ой. Укитаке?.. Да подожди, что ты голову мне морочишь? Какая ты, к меносам, девочка?! Укитаке пожал плечами и выпростал руки из рукавов юкаты. — Могу совсем раздеться, если так не веришь, — сказал… сказала она тихо и упрямо. — Ну или пощупать можно. Вообще-то все понятно было уже и так, но Шунсуй обалдела настолько, что опасливо протянула руку: — Точно можно? — Точно, — разрешила Укитаке, снова краснея. — Только руку измажешь, там же кровь. Выпачкаться в крови Шунсуй не боялась никогда в жизни. Она, сосредоточенно прикусив губу, сунула руку под полу юкаты. Коснулась пальцами гладкой кожи бедра. Прижала ладонь, повела вверх, сама мелко вздрагивая от изумленного любопытства. Укитаке коротко и резко вздохнула. Шунсуй запуталась в набедренной повязке, задумалась на секунду, отвела ткань в сторону. Почувствовала влажное и горячее, шевельнула пальцами… — Кёраку!.. что ты… — Щупаю. Ты же разреши… ла. Ведь можно? — М-можно, — после недолгого колебания выдохнула Укитаке и раздвинула бедра шире. Шунсуй непроизвольно облизнулась. Свободной рукой мягко толкнула Укитаке в плечо, опрокидывая на кровать. Кто-то что-то говорил про нехватку личной жизни?..

***

— Но зачем парнем-то прикидываться было? — спросила Шунсуй, выуживая из сундука свежую юкату. — В Академию берут же девушек, а тебя бы взяли хоть неведомой зверушкой, с твоей-то реяцу. Укитаке в одной набедренной повязке склонилась над тазом, выполаскивая в холодной воде изгвазданную кровью простыню. Узкобедрая, плоскогрудая — ничего удивительного, что ее легко принимали за мальчишку. — Я из дома сбежала, — призналась она, — родители меня ни за что не отпустили бы. Как же, девочка больна… Вот, сказалась парнем, имя сменила. Списки принятых же доступны вне Академии. Я знаю, отец приходил, спрашивал. Меня не сдали. — Дома плохо было? — Да нет, — Укитаке с силой выкрутила простыню. — Дома ничего. Но младшие братья уже подросли, я там не так и нужна теперь. А зато в Готее, наверно, пригожусь. — Много братьев-то? — Трое. И две сестры. Все родные. Шунсуй протерла глаза. — Шесть родных детей в семье?! Укитаке, из какого ты Великого Дома?! — Все спрашивают, — рассмеялась та. — Ни из какого. Просто вот такая семья, — отжав простыню, она встряхнула ее, расправляя. — Ректор, конечно, знает про меня, все медики знают, часть преподавателей. Вообще-то, как год закончится, я напишу домой, признаюсь. Они же беспокоятся. А меня теперь отсюда домой не отправят, ректор сам сказал, что не отдаст. — Правильно, — согласилась Шунсуй. — И я не отдам. — Она подошла сзади, набросила Укитаке юкату на плечи, поцеловала в шею под ухом. Собиралась тем и ограничиться, но не выдержала, погладила маленькую нежную грудь. И живот. И бедро… — Кёраку! — возмутилась Укитаке, извернулась, кинула в Шунсуй мокрой простыней. — Тебе мало, что ли?! — Мало, — подтвердила Шунсуй, смахнув простыню в сторону. — Мне тебя еще долго будет мало. Так что юкату снимай, а то как бы и ее стирать не пришлось. Позже, когда их тяжелое дыхание смешивалось на губах и оседало влагой на коже, Шунсуй пробормотала: — А ты знаешь, тот Пустой — не таким уж он был извращенцем. Знал, тварь такая, толк в девушках!