мёртвые и живые

      У Судьбы хуевое чувство юмора, пресквернейшее просто, а ведь задатки всего этого Ривай замечал задолго до интересной развязки, где эта самая Судьба встала перед ним и окровавленной рукой помахала: мол, смотри, дорогой, твоих рук дело, поэтому не отмоешься ты от этого, сколько не пробуй. Вообще, Судьба та ещё сука, пытающаяся удовлетворить собственное эго, а эго у неё было непомерно раздутым, ведь из раза в раз получалось тыкать его носом во что-то настолько очевидное, что хотелось заломить руки Судьбе за спину и кричать, ведь понятно всё и с первой попытки.       А Ривай понял это слишком поздно.       Иронично.       Да так иронично, что вскрыться хочется, а нельзя, ведь он снова кому-то нужен в этой жизни. Странной и слишком длинной для него одного жизни, где место старых друзей заменяют новые знакомые, чертовски похожие на предыдущих. Мужчине всегда казалось, что знакомые ему люди не умирают до конца, а остаются в новой ипостаси, заменяясь другими. В это верить, если честно, хотелось до безумия и до звездочек перед глазами.       А может, так Судьба пыталась извиниться?       Ведь забирая одних, она подталкивает к нему других. Всегда так было. И всегда, кажется, так будет.       Изабель и Фарлан, Ханджи и Эрвин, да и эти неразумные детишки, которые мельтешат каждый день перед его глазами. Веселые, полные жизни и молодые, как были люди до, как будут после.       Габи и Фалько.       Вот только Судьба никак не хочет вернуть другого человека. Более ценного, более любимого, более... Нельзя так, но боль от его потери разрасталась слишком долго, стремясь оставить после себя только ошметки внутренних органов да разбитое сердце, с каждым днем стучавшее всё медленнее. И что-то Судьба совсем не хотела забирать его.       — Если ты хочешь меня отравить, то можешь не стараться, — шипит Ривай, когда Габи устало присаживается на стул, любезно подставленным к ней Фалько, и выдыхает, закидывая полотенце себе на плечо.       Годы, которые аккуратным движением преобразили этих детишек во взрослых и довольно симпатичных молодых людей, пролетели слишком быстро, ведь Ривай готов поклясться, что только вчера двенадцатилетняя Габи пыталась сдержать слезы, стараясь успокоить и себя, и Аккермана после кошмара.       — Если ты не хочешь ужинать, то можешь так и сказать, а не брызгать ядом, — с саркастической учтивостью бросила Браун и откинулась на спинку стула. — Готовить мне бы меньше пришлось.       — Ты бы всё равно готовила, — парирует Ривай, убирая газету на стол и наклоняя голову к плечу, и рассматривает профиль девушки. Расслабленные плечи, прикрытые веки и округлившийся живот, на который постоянно посматривал Фалько, прекрасно говорили о пролетевшем времени и неуместности Аккермана в их жизни.       Он был слишком стар.       Он вообще с каждым новым человеком всё отчетливее ощущал прошедшее с его рождения время. Оно летело слишком быстро, а Судьба всё артистичнее жестикулировала окровавленными конечностями.       Вот только с одним человеком годы как-то обнулялись для его восприятия, и стирались границы дозволенного, бросая Ривая в объятия Йегера, который так аккуратно играл на струнах души, открывая какие-то новые, абсолютно неизвестные до этого эмоции, и филигранно этим пользовался.       Судьба, наверное, поэтому возвращать Эрена и не хотела.       Сука.       — Тогда в следующий раз готовить будешь ты, — заявляет Габи, поворачиваясь к нему, и корчит недовольную мину. Не хватает высунутого языка, но делать это она перестала в пятнадцатилетнем возрасте. Ривай какого-то хрена это запомнил.       Фалько, до этого сидевший смирно, поерзал на стуле перед Риваем, который из-за действий Грайса перевел на него взгляд и вопросительно поднял бровь, ведь пацанчик был тем связующим звеном, из-за которого Браун и Аккерман до сих пор не перегрызли друг другу глотки. Попытки, к слову, были.       И было их много.       Но не закончилось всё это печально только по одной причине: они, кажется, друг друга любили, а подначивать любимых — дело святое.       Вот только Фалько иногда шуток не понимал, что злило Ривая и Габи сильнее, чем их недоссора до этого, и у них всегда получалось идеально переключиться и сплотиться, наконец, забывая о разногласиях.       — Ты просто хочешь посмотреть на мои мучения, — говорит Ривай, всё ещё поглядывая на озабоченного их ссорой Фалько. — Признай это. Вот, ты молчишь, а молчание знак согласия, поэтому...       — Я молчала, потому что пыталась подобрать цензурную для этого случая лексику.       Габи громко выдыхает и потирает уставшие глаза. Полотенце с её плеча вмиг оказывается в её правой руке, и она с кряхтением, опираясь руками о столешницу, поднимается. Фалько подскакивает с насиженного места и за секунуду оказывается по левую руку от девушки, которая благодарно кивает и рукой указывает на место, с которого он поднялся. Габи всегда была такой, мол, ничего страшного, дорогой, справлюсь сама.       Ривай отводит взгляд от разворачивающейся картины, пытаясь отогнать мысли, что и с ним было также, но только он был на месте Фалько. Также беспокоился о нерадивом и старающемся найти приключений на задницу человеке, да вот только не уберег.       Блядство.       — Всё, я мышьяк подсыпала. Что-нибудь ещё добавить? — учтиво осведомляется Браун, когда, активно перемешивая овощи на сковороде, оборачивается на Аккермана, держась рукой за столешницу. Срок всё-таки дает о себе знать. — У нас, конечно, не такой большой выбор, как ты ожидаешь, но ради этого Фалько может сбегать в магазин.       — Нет, — отрезает Фалько, на что Ривай улыбается, качая головой, а Габи закатывает глаза, немного наклоняясь, чтобы перенести вес своего тела на две руки, когда деревянная ложечка была отложена на тарелку.       Грайс спустя столько лет всё ещё не понимал их подколов.       — Мышьяка будет достаточно, — сообщил Аккерман и снова вернулся к чтению газеты. Габи кивнула, даже не поворачиваясь к мужчинам, а Фалько, сложив руки на столе, подпер голову.       С детьми было весело, но ему не хватало другого ребенка. С блядскими зелеными глазами и с манией вляпываться в неприятности. Одна из них и забрала Эрена у Ривая. Иногда, по утрам, когда эта парочка спит у себя в комнате, Ривай чувствует тепло Йегера, фантомное и такое живое, что боишься открыть глаза и обнаружить на самом деле пустую кровать. Проходили такое, когда парнишка был ещё жив. Было в какой-то степени неприятно, что он выбирался из его кровати, не разбудив и даже не оставив записки, что, мол, капрал, извините, но мне надо по своим делам.       В одно такое утро Ривай и осознал, что Эрен больше не вернется.       Успокаивали его тогда долго; Габи у его кровати пролила столько слез, сколько он за всё их знакомство не видел, а Фалько, как фантом, стоял в дверях, пытаясь унять трясущиеся руки. Это было на второй год после победы.       Осознание приходило слишком медленно.       А Судьба кровавым месивом продолжала перед его глазами размахивать. Мертвые к его кровати паломничество устраивают, не отпуская его, цепляясь своими холодными и белыми руками с облупленными ногтями за него.       В такую ужасную ночь на свет и появилось дитя союза Браун и Грайс. Постоянно кричащий и не дающий покоя теплый комочек жизни. Со светлым пушком на голове и огромными карими глазами. Совершенно не похожий на своего тезку, но идеально напоминающий его.       У Судьбы действительно дерьмовое чувство юмора, раз Габи спустя три месяца споров и уговоров всё-таки назвала сына Эреном. Габи — и назвать сына в честь такого человека? Похоже, её перемкнуло, потому что даже Ривай успокоился, а она такое учудила.       Просто передала внука ему и как ни в чем не бывала сказала:       — Знакомься, дедушка, это Эрен.       Фалько, на которого ребенок был похож, виновато улыбнулся и развел руками за спиной Габи, то ли извиняясь, то ли... просто.       Просто.       Всё всегда было просто; люди возвращались к нему, пробуя новые ипостаси и роли, примеряя новый образ, садящийся как влитой, и спокойно забираясь в сердце бывшего капрала.       Мини-Эрен открывает беззубый рот и ручками бьет воздух, стараясь достать до старого Аккермана. Йегер бы это одобрил, ведь частенько во сне Ривай получал по почкам, когда этому засранцу было либо холодно, либо нехер делать, что он лупил ногами по нему. Случайно, наверное. Но неизменно потом цеплялся руками за его плечи или шею, притягивая ближе или сам подвигаясь ближе, и утыкался носом в затылок любовника.       — Здравствуй, Эрен. Давно не виделись.       Ребенок в его руках широко улыбается и пытается устроиться поудобнее, отбирая у остальных большую часть сердца Ривая, принадлежащего только одному человеку. Случайно ударяет пяткой по боку Аккермана, из-за чего он морщится и прижимает ребенка к себе сильнее, чтобы Габи не отобрала его. Браун на этот раз его понимает.       Она всегда его понимает, потому что похожи в какой-то степени, да и мыслят одинаково, что конечно же не остается незамеченным Фалько, который старается затолкать свою ревность к обоим куда-нибудь поглубже.       Она всегда улавливает перемены в его настроении, поэтому и заставляет присмотреть за ребенком, когда мир кажется настолько темным и ужасным, что само существование в нем не радует.       Мертвые всегда будут с ним, но кто сказал, что Ривай Аккерман против этого?