волчья нежность

Вскормлен оскалистой волчьей стаей в хвойных, залитых туманом лапах, где каждый крик, не родившись, тает, с всхлипом о мох тушась, даже запах воя, что делает кость седою, жмёт мимо горла — за череп — плотно. Здесь свои влитые с кровью догмы: бейся с собой, не жалея плоти, с выплеснутою на землю тенью, — видишь, нельзя победить без боя. Скошено, сужено, сбито, тесно. Но — здесь — свои, ничего не бойся. В вое полуночном — вкус расправы, гнилостный, тёплый, что пуля в глотке — шансов на жизнь меньше прав и правил в битве со стаей, и жгуче-плотный воздух в лесу. Ты на лужи резал небо полосками грубым воем — землю латал. Было мало леса, мнилось, что в мире людей есть воля. Ты был клыкаст, полунем и жилист, людям такие всегда по нраву — слаще порвать на куски; постыла им твоя вежливость вместо рёва. Здесь не привыкли земле спасибо лаять чуть ржавым от крови горлом с волчьею нежностью — жёсткой, сиплой, — люди не ей заливают горны. Ты был клыкаст, полунем и жилист, копьями звёзды считал, и ночью ты с их паденьем хрипел с нажимом: «Чер-рти, бежим», — виновато морщась. Только однажды к тебе присела та, что ещё продолжала верить, нежно коснувшись грудины серой, словно замёрзшие ветви вербы. — Ты посмотри, как несутся звёзды, надо успеть загадать желанье. Ты просипел: — Но они же остры! — Да не острее копыта лани. Льдинками звёзды морозят веки, тонкой иглой выводя рисунок, млеют и тают. — Не поздно верить? — Вычет на зеркало и на сонник. Девушка пахла, как звёзды, даже утром, и небо казалось чистым. Робкими лапами цвета сажи заячью лапку отдал — на счастье. Тихо шептал в пустоту о стае, мол, зря не верили волки людям. Лёд, между рёбер сжимаясь, таял. Ты был влюблён, а таких — не судят. После, подолом волнуя воздух, смехом и песнями о свободе вторя попутному ветру, просто канула, будто ушла под воду. Ты поседел — не понять на сером, — чаще развязывал драки, только уж не вернулся в леса, на север — все опротивели: люди, волки. И ты искал её в каждом стане, в каждом копье между серых рёбер. «Псом — хоть щенком — человеком стану; где ты, полночная?» — вместо рёва. Звёзды цвели, что бутоны лилий, вяли и падали под прицелом глаз, пригвождённых в немой молитве. Выли, нутро леденя, метели, даже в июле. Ты звал всё так же денно и нощно, до хрипа в горле: «Помнишь ли лапку ту цвета сажи? Милая, где ты? Я очень болен». Жадно дышал, как с петлёй на шее, выл исступлённо на всё, что светит, звёздам кричал: «Ну, бери левее, сердце же — здесь оно! Ну же! Где ты?» Пусть твоя шкура и крепче стали, пусть эти звёзды и были колки… вскормлен оскалистой волчьей стаей, ты не обязан остаться волком.