Мужчина из квартиры под номером 96

       Леша стоит в дверях, приветливо ей улыбаясь. В одних шортах, домашних, окончательно растянутых и выцветших от времени, но неизменно нежно любимых хозяином. Он должен был вернуться только через полчаса, и его неожиданное появление дома еще больше сбивает Жарову с толку. Хотя, больше, наверное, уже невозможно.       — Лен? Чего молчишь-то? Совсем всё плохо?       Она даже не заметила, как вообще добралась до дома на полнейшем автопилоте. Потому что в голове ничего после смены не осталось ровным счетом ничего.       — Как сказать, - пытается выдавить улыбку, но выходит скорее кривой оскал, - думала, что будет хуже, если честно.       Леонидов скрывается на кухне, попутно что-то рассказывая про жуткую утреннюю пробку, в которую он угодил сегодня. Гремит посудой, зажигает газ и шипит, когда что-то с оглушительным грохотом вываливается у него из рук.       — Шалат готофый купил. Ш грибами и куицей какой-то. Вкушный. Будеф? – он выглядывает из кухни и забавно говорит с набитым, видимо, тем самым салатом ртом.       — Буду, - сквозь комок в горле кивает Лена и быстрее скрывается в ванной.       Смывает макияж, поворачивает кран и несколько раз умывается ледяной водой. Она охлаждает, бодрит, но светлее в голове от нее не становится. Только сейчас замечает, как пальцы, напряженные и скованные, сводит в мелком треморе, а глаза в отражении в круглом зеркале совершенно безумно мечутся по бледному лицу.       — Та-дам! Ужин при свечах. Пятница, можем позволить.       — Да-а, давненько такого не было...       По коже током проходится совесть. Она даже не вздрагивает, когда импульсы обжигают нервные окончания. Точно знает, что она не отпустит. Он ведь каждый день был готов разгромить квартиру, но сегодня приехал раньше и теперь предлагает поужинать вместе, сияя беззаботной широкой улыбкой.       Ей, кажется, не протолкнуть в себя и воздуха, не то, что еды. Леша начинает говорить что-то еще, но потом замечает её заторможенность, окидывает настороженным взглядом.       — Мы же завтра идем к Леоновым. У них сын родился.       — Я с этой работой совершенно забыла об этом, - со вздохом отвечает она, рассматривая содержимое на столе.       — Лен, с тобой точно всё нормально?       — Да. С чего ты взял, что что-то не так?       Внутри что-то рвется с надрывным треском и скрежетом.       — Ты уделяешь работе больше чем...        Ей хочется вдохнуть поглубже и втянуть голову в плечи.       — Тебе? Не начинай, пожалуйста.       Леша неопределенно хмыкает, а она лихорадочно соображает, стоит ли вообще дальше развивать эту зыбкую во всех смыслах тему.       — Мы слишком отдалились друг от друга. А работа – виновница этого.       Он взрывается неожиданно. Похоже даже для самого себя. Так резко, что она не успевает переключиться.       — Леш…       — Я не прав?       В его голосе звенит сталь и нарастающая злоба. Он пока еще пытается говорить сдержанно.       — Сколько раз мы это проходили?! - она отбрасывает вилку в сторону, прожигая взглядом супруга, - это уже не первый раз. Не нужно тут устраивать этих сцен.       — Лен, я...       — Леонидов, прекрати. Ты чего завёлся-то вообще? - она обходит его и направляется на балкон.       Редкие фонари, выполненные в старинном стиле века девятнадцатого, светят совсем тускло, едва освещая территорию и вырисовывая на брусчатке под ногами причудливые изогнутые тени. На улице так свежо и спасительно-прохладно, что она на секунду останавливается и позволяет себе глубоко вдохнуть, ощущая, как приятно свежеет в голове и в мыслях. К вечеру стало холоднее, но эта прохлада кажется до безумия приятной и уместной. Плотный поток машин на шоссе ничуть не поредел.       Резкий порыв ветра настигает неожиданно, заставляя её запахнуть разлетевшиеся края пледа на плечах, и поежиться. После теплой, даже душной квартиры и первоначального кайфа от ветра, началась неизбежная акклиматизация.       В Ганалупе была золотая осень, город был несказанно красив: деревья были раскрашены словно акварелью, компенсируя постоянные дожди своими яркими красками, отчего прохожие, незаметно для самих себя, улыбались и забыли на время о серой стороне осени. Кап. Лист клёна полетел вниз от капли дождя, подувший ветер быстро поменял направление полёта, и лист уже направлялся в сторону проезжей части дороги и, дождавшись, когда стихнет ветер, коснулся асфальта вместе с другими листьями.       И всё-таки есть что-то романтичное в осени… В это время года можно чаще увидеть влюблённых, которые, прогуливаясь по улицам столицы, согревают друг друга своей любовью, и вовсе не обращают внимания на ненастную погоду. С наступлением вечера осень приобретает новый оттенок, который завораживает всех. Небо приобретает тёмно-красный цвет, отчего чувствуется его беспокойство, но оно вовсе не кажется страшным, а даже наоборот — даёт почувствовать лёгкость внутри себя и напоминает о приятных воспоминаниях в самых сокровенных уголках души

***

      Все ненавидят такие сны.       Сердце заходится в безумном ритме и колышется где-то под горлом, а в легкие словно засыпан песок. Распахнутые в немом крике губы напрочь пересохли и стали противно шершавыми. Выдох выходит хриплым, надорванным, сиплым, словно воздух выходит не из грудной клетки, а из слишком старого, уже наполовину спущенного детского шарика. Пальцы механически тут же натыкаются на выступившую обильную испарину на висках.       Гребаные сновидения. А ведь он даже толком не может вспомнить, что именно ему снилось. Никаких конкретных образов, никаких событий или гнетущих воспоминаний. Просто необъяснимое по своей природе ощущение чего-то тяжелого, неприятного, страшного и катастрофически неизбежного. Когда хочется бежать, оттолкнуться от земли и пуститься во весь дух, не оглядываясь и не останавливаясь, но получается только лишь стоять и безвольно ждать конца. Ждать чего-то неотвратимого, чего-то сильного, непонятного, неизвестного, но от этого еще более пугающего.       Хочется воды. И прохладного воздуха, потому что в комнате вдруг становится невыносимо душно. Недавно в квартиру пустили отопление, однако относительно теплая для октября в последние дни погода вкупе с обжигающими батареями создала самый настоящий парниковый эффект. И если в течение дня он почти не ощущался, то ночью, с напрочь закупоренными окнами, на стеклах едва не выступал конденсат.       На часах всего половина восьмого. Для выходного дня он проснулся непозволительно рано, учитывая, что его личный ежедневный будильник в виде Пса сейчас без памяти дрыхнет в гостиной. Заметив его передвижение, он лишь лениво приоткрыл один глаз, чему Макс несказанно обрадовался. Сейчас хочется тишины, а не мельтешения голодной шерстяной глыбы под ногами и не заискивающего поскуливания в благородных требованиях обязательной утренней прогулки.       Город за окном уже давно проснулся и снова пустился в свой бесконечный бег. Хотя, едва ли этот забег останавливался ночью. Стихал немного, возможно. Да и то вряд ли. Ганалупа – город, который никогда не спит. Вот и сейчас тротуары уже полны прохожих, спешащих по своим делам, собачников, к которым Максимов скоро неизбежно присоединится, несчастных школьников, которым выпала неблагодарная доля учебы в субботу, и сонных студентов. Машины снуют во дворе, словно муравьиные потоки, стройными цепочками выезжая на проспект и обратно. День начинается, входит в свой обычный, неуемный ритм, подстроиться под который, честно сказать, сможет далеко не каждый.       Мороз по коже пробегает так внезапно, что Макс весь съеживается, а руки покрываются крупной гусиной кожей, несмотря на духоту в комнате и чашку горячего кофе в ладонях.       Мурашки не от холода. Ему здесь неоткуда взяться.       Глупо было надеяться на чудо.       Надеяться на то, что все пройдет безболезненно и незаметно.       Падение было слишком сильным, что дорога домой была целой пыткой. Сидеть он не мог – острая боль тут же обязательно напомнит о себе. Так что, он с горем пополам, терпя, кое-как добрался до дома. Пëс бежал впереди него и первый поднялся на нужный этаж, становясь передними лапами на их входную дверь, якобы пытаясь открыть её.       Сняв с себя куртку, и, отбросив в разные стороны ботинки, Максимов, по его мнению, как старик, держась за спину и кряхтя, дошёл до дивана, упав на живот.       Ночь казалась адом. Боль стала нестерпимой. Понимание, что по-хорошему надо обратится в больницу и показаться врачу закралось ему в голову, но остановило мужчину только его «не люблю докторишек». Найдя обезболивающее и приняв его, стало координально легче.       Лениво переставляя лапы, Пëс неспешно дефилирует к миске с водой, делает пару глотков, а потом усаживается рядом с Максимовым, доверчиво положив лохматую голову ему на колени. Он привычным жестом зарывается пальцами в теплую шерсть и нежно чешит за ухом, зная именно то место, где ему особенно приятно. В благодарность Пëс прижимается еще ближе, наваливаясь на него уже почти всей немаленькой массой, и едва не урчит от неподдельного удовольствия.        — Надо будет прикупить какую-нибудь мазь что-ли, иначе я так больше не выдержу. Слышишь? - он легонько постукивает пальцем по голове Пса, - чтобы мне напомнил, а то забуду ещё...

***

      Огромные голубые глаза смотрят на Максимова настороженно и очень внимательно. Взгляд для двухнедельного малыша на удивление осознанный и даже немного подозрительный. И хотя Аля говорит, что он еще не может фокусироваться на лицах, а уж тем более различать знакомых и посторонних людей, но Макс четко видит, что парень явно отмечает, что перед ним чужак. На руках у мамы он выглядел гораздо расслабленнее, в то время как сейчас лишь настороженно следит за каждым движением мужчины. Макс же, в свою очередь, стараясь держать этот крошечный кулек как можно бережнее и аккуратнее, просто не может оторвать взгляда от нежных линий пухлых губок, розовых щечек и крошечного, чуть вздернутого носика. Русый пушок на голове мальчика смешно торчит вверх, и к нему почему-то так и хочется прикоснуться кончиками пальцев. Малыш лежит на его руках совершенно неподвижно, хлопает едва заметными, светлыми ресничками, но не плачет и не показывает абсолютно никакого недовольства. Что удивительно, потому минуту назад на руках у собственного отца он выдал настоящий концерт, от которого едва не заложило уши.       — Нифига себе! - обиженно округляет глаза Вахтанг, наблюдая как мальчик, словно по волшебству почему-то успокаивается на руках у Максимова, - а у папки, значит, нам не понравилось?...       Словно в подтверждение слов Вахтанга малыш смешно хмурится, зажмуривается и усиленно куксится, начиная неловкие движения ручками в разные стороны.       — Ты просто его уже утаскал за эти две недели! - смеется Аля, быстро расставляя тарелки на широком столе, - ему тоже хочется разнообразия. А то только одно лицо всегда перед глазами! Ты же даже меня к нему не подпускаешь почти. Все сам!       — Когда я самоотверженно встаю к нему ночью, ты по-другому разговариваешь, - добавляет Леонов.       Под общий шумный разговор и смех стол быстро заполняется разнообразными, аппетитно выглядящими блюдами, закусками, салатами, нарезками и прочим. Аля за годы семейной жизни превратилась в образцовую хозяйку. Когда бы Лена и Лëша ни были в гостях у четы Леоновых, она всегда встречала их бесчисленными вкусностями и новыми кулинарными шедеврами. Что впрочем, вполне очевидно сказывалось на ее весьма округлившемся супруге, которому семейная жизнь также пошла на пользу. Вахтанг превратился в солидного упитанного мужчину, примерного семьянина и отца. Аля тоже изменилась: она повзрослела, сменила прическу и слегка набрала в весе, что впрочем, ничуть не испортило ее фигуру. И сейчас, звонко хохоча и словно пчелка, кружась над наполняющимся столом, она выглядела самой счастливой женщиной, красивой и сияющей       За напряженным Максимовым с совсем ещё крохотным ребёнком на руках, стоя рядом со своим мужем, наблюдала Лена. Такая странная и непривычная картина завораживает женщину, заставляя смотреть на него без какого-либо зазрения совести. Мимолëтная улыбка появляется на её губах, но Лена тут же подавляет её, краем глаза поглядывая на Леонидова.       Он же стоит с широкой улыбкой, совершенно не скрывая её. Сколько раз Лëша пытался свести неприступного Максимова с какой-нибудь свидетельницей, коллегой, да и в принципе с кем-то, к кому Макс проявлял скрытый интерес. Иногда воображение само рисовало его лучшего друга с девушкой. И сейчас, Максимов стоит с крохотным человечком, боясь пошевелиться. Пускай это и не его ребёнок, но один вид приятно разливает тепло по всему телу, где-то в глубине души согревая надежду на то, что он будет держать уже свою маленькую копию.       Словно растревоженный чем-то малыш на его руках снова куксится и морщится, на этот раз уже серьезнее. Возится, ерзает и, наконец, начинает недовольно хныкать и шлепать губками.       — Аль… - паника сковывает Максимова моментально, не привыкшего к общению со столь юными гражданами от слова «совсем», - Аля!       — Иду, иду! - она быстро оббегает стол, но к моменту ее приближения к ним малыш все-таки успевает начать сольный концерт, - ну, ну солнышко! Наверное, ты проголодался, малыш.       Она забирает ребенка бережно и так ловко одновременно, в отличие от Макса, боявшегося даже шевельнуться лишний раз с ним на руках. Нежно целует раскрасневшийся от праведного довольства лобик крошки, укачивает его и говорит мужу и остальным.       — Я пойду, покормлю и уложу его. Начинайте пока без меня, не ждите.       — Может, тебе помочь? - тут же отзывается Леонов, смотря на свою супругу с полной готовностью.       — Нет, не нужно. Кстати, бутылки всё ещё в холодильнике. Принеси их, пожалуйста.       Когда Вахтанг скрывается на кухне, они неторопливо рассаживаются за столом. Леонидов увлеченно начинает рассказывать про крохотного сына четы Леоновых.       — Ну ты видела, Ленусь, как он испугался, когда мальчик завозился у него на руках?       — Он ещё совсем маленький, да и я никогда детей не держал на руках. Непривычно, - отзывается Макс, крутя салфетку в руках. Лена смотрит пристально, ведь он сказал правду. Максимов действительно никогда не держал на руках ребёнка, поэтому наблюдать за растерянным Максом было забавно. Хотелось просто подойти к нему и успокоить, помочь. Просто быть рядом.       — Ничего, скоро научишься, когда свой будет, - с улыбкой добавляет Лëша, заставляя Лену покрыться мурашками от внезапного заявления.       Как раз в этот момент входит задержавшийся Вахтанг с тремя бутылками в руках. Стараясь действовать как можно тише, они быстро наполняют рюмки (Максимов конечно же заменил алкоголь на сок), и первый тост за здоровье новорожденного малыша шепотом разносится по небольшой комнате. За первым быстро идет второй, и вот уже голова начинает потихоньку приятно шуметь. Ребята бурно делятся многочисленными забавными историями.       Это вполне закономерное, правильное течение жизни, когда в назначенный срок полностью посвящаешь себя заботам и воспитанию нового человечка. Ребята были счастливы, они образовали крепкие семьи.       Разговор лился непринужденным, веселым потоком, как это обычно бывает в сплоченных, крепких компаниях. Среди людей, знающих друг друга много лет, способных договаривать друг за другом предложения и смеяться с шуток, понятных только этому узкому кругу. Лена с Алей разговаривали на различные темы про детей, иногда делясь жизнью со своими супругами, которые тут же краснели.       Максимов следил за всем происходящим, мысленно летая где-то в собственном мире.       Временами Макс почти мечтал о семье. О теплой, уютной квартире, где его ждет любимая жена и пара тройка похожих друг на друга детишек, которые с нетерпением ждут его с работы, чтобы непременно втянуть в какую-нибудь забавную игру. Дотянуться до этого было куда легче, чем казалось. С той же Леной все могло пойти именно по подобному сценарию. Дети, дом, воскресные прогулки и пикники за городом. Все так, как складывалось миллионы раз и у миллионов людей, точно таких же, как и он.       Но вместо этого он просто ослеп однажды.       И с тех самых пор отчаянно старается прозреть.       Сейчас полноценная семья уже казалась чем-то совсем недосягаемым       — Как мясо? Удалось?       Голос Али над самым ухом вырывает его из пелены размышлений.       — Это шедевр! Просто фантастика, - для убедительности он на ее глазах отправляет в рот очередной кусочек отменного мяса, - очень вкусно.       — Ну, хорошо, - она с улыбкой садится рядом, накладывая себе порцию в крошечную тарелку.       — И это все? Мой Пëс ест в пять раз больше.       — Твоему Псу не нужно с отчаянием влезать в свои добеременные платья и джинсы со слезами на глазах!       — Да ладно тебе. Ты прекрасно выглядишь! - добавляет Вахтанг, а Леонидов положительно кивает, отрезая кусочек мяса.       — Ну-ну, - она забавно угрожает вилкой, а по столу пробежал гул, - а знаешь, ты понравился малышу, - наклонясь ближе к Максимову, констатирует она.       — Серьезно? По-моему, он просто испугался и от этого так смирно лежал.       — Нет, нет, - со знанием дела мотает головой Аля, - я тебе точно говорю.       — Да ему две недели от роду.       — И что? Просто есть люди, которые неосознанно располагают к себе. Особенно детей, потому что они чувствуют и воспринимают все гораздо чутче и острее взрослых. У них восприятие основано на тембре голоса говорящего с ними человека, на мимике, на мелочах, которые взрослые люди часто просто не замечают. Вот ты, например, располагаешь к себе.       Максимов понимающе кивает, но тут же резко меняется в лице, чувствуя накатывающую боль в области спины. Видимо, подошло к концу действие волшебной мази, купленной, кстати, благодаря напоминанию Пса.       Он отворачивается, старается скрыть своё больное лицо. Но от острого зрения напротив сидящей Жаровой это не остаётся не замеченным.       Первыми засобирались домой Лена с Лëшей. Пока Лëша опираясь на стену, пыхтит, сосредоточенно влезая в узкие ботинки, Лена прощается с малышом, проснувшимся полчаса назад и снова уютно устроившимся на руках Максимова. Странно, но малыш, словно наделив его каким-то негласным авторитетом, не плакал и не возился только у него, не считая нежных объятий мамы.       — Маленькие все такие хорошенькие, такие миленькие.       — Это да, он очень милый, - лëгкая улыбка появляется на его лице.       — Что у тебя со спиной? - почти шепотом задаёт свой вопрос она, держа маленькие пальчики у себя на ладони, всматриваясь в бушующий омут голубых глаз. Он молчит, отводит взгляд куда-то в пол. Все-таки заметила.       — Всё отлично. Просто... старость не в радость, знаешь, - шелестящим шепотом отвечает он и криво улыбается.       — Не ври. Что-то случилось на задержании, иначе ты бы его не упустил, - её проницательности можно позавидовать. Она отвлекается на малыша, который начал возиться на руках.       — Ну... упал немного, буквально на один этаж вниз, - он виновато смотрит в её широко распахнутые глаза, пока Жарова пытается уложить полученную информацию.       — Максимов, ты почему молчал? Вдруг что-то действительно серьезное? - перейти на крик ей не позволяет малыш, да и это бессмысленно. Это же Максимов.       — Тише, всё нормально, Леночка, - он делает шаг вперед, отзываясь шепотом.       Что-то натягивает нервы, пускает первые мелкие импульсы, которые прошивают едва ощутимыми разрядами, но все равно заставляют неосознанно напрячься.       Неизвестность. Вот что гнетет. Это то, что не дает забыть окончательно. Не дает успокоиться, а лишь рисует иллюзию покоя, пока внутри, в самых отдаленных уголках, продолжает упрямо биться о ребра проклятая память. Она не живет и не умирает – это похоже на редкие, рефлекторные сокращения мышц, которые одним своим неосторожным движением бередят только успокоившуюся водную гладь, посылая по ней широкие полукруглые волны       — Я готов, - облегченно выдыхает Леонидов, выпрямляясь и опираясь на стену, сверля супругу тяжелым взглядом. Но его супруга даже не оборачивается, начиная всецело заниматься малышом. Он же словно все еще блаженно дремлет, отстраненно глядя в никуда, и не обращает никакого внимания на двух людей. Его крошечное тело прижимается к Максу так близко и так доверительно, отчего внутри становится вдруг необъяснимо тепло и приятно. Он держит его уже увереннее, почти умелыми движениями поддерживает неустойчивую пока еще головку и наслаждается теплом, исходящим от хрупкого человечка.