солнце, что больше не светит.

      Привычно яркое солнце безжалостно слепило карие глаза, но Дазай был уверен, что ему не показалось. На скомканном листке бумаги, врученном бывшей домовладелицей рыжеволосого, абсолютно точно был написан адрес кладбища. В закромах сознания Осаму начали появляться ужасающие предположения, но парень всеми силами пытался гнать их прочь.       Сначала он надеялся, что Чуя хочет его разыграть, но простояв напротив входа около десяти минут, брюнет понял, что эта мысль была явно ошибочной. Брюнет уже собирался уходить, но сам того не поняв направился ко входу. Что-то внутри подсознания кричало, что ему обязательно нужно зайти, ведь не просто так же домовладелица направила его сюда.       Собравшись с духом, Осаму неспешным прогулочным шагом начал ходить между длинными рядами могил, рассматривая надписи на надгробиях. Все они были не очень старыми, не больше пятилетней давности, что свидетельствовало о недавнем открытии кладбища. Пройдя практически половину, кареглазый уже хотел вздохнуть с облегчением, откинув самое страшное из предположений, пока его взгляд случайно не зацепился за надпись на одном из следующих надгробий.

«Накахара Чуя. 29.04.1998 — 26.08.2020»

      В ушах оглушительно зазвенело, а в голове раз за разом прокручивались до боли знакомые имя и дата рождения. Сердце кареглазого пропустило очередной удар, а букет ярко-рыжих гайлардий, которые Дазай хотел подарить голубоглазому при встрече, бесшумно упал на землю. Частички паззла в его голове медленно, но верно сложились воедино. Это он, его Чуя, сомнений быть не может.       Он не плакал, не проронил ни единой слезинки тогда, кладя ярко оранжевые цветы рядом с надгробием, не роняет и сейчас, направляясь к домовладелице, чтобы узнать подробности. Нет, не из-за того, что ему не больно. Он просто всё ещё не смог до конца осознать то, что ему довелось там увидеть. Его голову пленил рой мыслей и всевозможных вариантов развития событий, а время, чтобы начать в истерике биться от одной мысли о Чуе, всё ещё не наступило.

***

" — Эй, Дазай! Ну остановись же ты, придурок! — позади брюнета слышались громкие возгласы Накахары, сносящего всё на своём путь, лишь бы догнать одногруппника. — Чего? — когда рыжеволосый уже был совсем рядом, Осаму резко остановился, от чего тот на полной скорости влетел ему в спину. — Чуя, не бегай, если не умеешь вовремя останавливаться. — брюнет усмехнулся, чувствуя, что в этом сражении он победил, или же… — Эй, — кареглазый неспешно обернулся, надеясь увидеть злого, как собаку, Чую, но вместо этого лицезрел лишь во всю улыбающеюся довольную морду парня. — Я тебя поймал. — прошептал голубоглазый, цепко ухватившись за рукав друга. — Мы идём на свиданку! Это не обсуждается. — улыбка парня растянулась ещё шире, хотя казалось, что больше уже некуда».       Накахара всегда был таким — жизнерадостным, стойким, любвеобильным, хотя временами становился очень раздражительным и серьёзным. Осаму же был полной его противоположностью — хмурый, ко всему безразличный и лишь изредка проявляющий заботу о других. Даже так, их будто магнитом тянуло друг к другу, не смотря на то, что кареглазый постоянно это отрицал. Но в глубине души он понимал, что этот несносный раздражающий парень уже давно занял его сердце и пленил ледяную душу.       Если вспомнить, его чрезмерная опека может быть вызвана прошлыми токсичными отношениями. Дазай до сих пор помнит, как на первом курсе несколько раз смачно врезал тому смазливому придурку, что собирался поднять руку на его друга. С тех пор, если верить самому голубоглазому, они больше и не виделись с тем отморозком. А ближайшие недели три Чуя бегал за брюнетом хвостиком, постоянно вторя о том, каким он был крутым в момент избиения.       Он ведь с первого же дня их знакомства не отлипал от Осаму ни на секунду, повсюду таскаясь за ним с предложениями о дружбе. Через две недели, от безысходности, кареглазому пришлось неохотно согласиться на его предложение. И хоть поначалу Дазай терпеть не мог это рыжеволосое недоразумение, в прошествии некоторого времени внимание Накахары уже стало ему до жути привычным.       В начале четвёртого курса Чуя признался ему в любви. Хоть сначала Дазай и твердил, что он не по мальчикам, попутно подшучивая над Накахарой, совсем скоро и сам брюнет убедился, что это вовсе не так. Спустя несколько месяцев рыжеволосый и вовсе перестал скромничать - начал полноценно проявлять свои чувства и таскать Осаму на свидания. Хотя, в глубине души, тот был вовсе не против такого развития событий, но рыжику об этом знать было вовсе не обязательно.       В конце того учебного года, как раз в то время, когда он осознал свои чувства к голубоглазому, Осаму отправили во Францию, как студента по обмену. Чуя очень долго возмущался и, чуть ли не плача, просил кареглазого остаться, но против указа своего отца Дазай пойти не мог. В день отъезда брюнет попросил рыжеволосого обязательно его дождаться, для себя твёрдо решив, что обязательно признается ему в своих чувствах по приезду в Йокогаму. В ответ Накахара выдавил из себя лёгкое подобие улыбки и, напоследок, крепко обнял тёмноволосого.

Кто же знал, что те объятия будут последними.

***

— Чуя был хорошим парнем… Добропорядочным таким, всегда чаем меня угощал, говорил со мной, о моём здоровье переживал. — усадив Осаму за стол, произнесла домовладелица. — Он мне как внук был, своих то нету. — женщина вздохнула. — А года полтора назад признался, что болен… — Тётушка, чем он болел?.. — слова сорвались с губ прежде, чем кареглазый смог это осознать. — У него была ХОБЛ. Хроническая обструктивная болезнь лёгких. В нашей стране это лечится, но требуются огромные суммы денег, а ещё… Параллельно с этим, у него была астма. Во время очередного обострения случился приступ и… Он не вызвал скорую. — внутри Дазая что-то обрушилось.       Значит, Чуя сам отказался от помощи?.. Он сам выбрал смерть, зная, что сможет спастись?.. Зачем? Почему? Потому, что не хочет больше мучиться? Или в этом вина самого Дазая? Десятки вопросов, на которые парню не суждено было узнать ответы, тяжким грузом обрушились на его душу.       Видя, как начинает плакать женщина, слёзы сами собой хлынули с его глаз. Он держался до последнего, Осаму же сильный и ко всему безразличный, нужно было оправдывать молву о себе. Пытаясь не показывать минутную слабость, парень отвернулся, на что женщина лишь утешительно похлопала его по спине. — Он мне рассказывал о тебе… Каждый раз говорил о кареглазом брюнете, который всё время отказывается дружить с ним. А как он радовался, когда вы начинали сближаться… Как младенец, которому впервые дали погремушку. — женщина ненадолго затихла. — А в конце мая прошлого года пришёл весь в слезах и сказал, что это была ваша последняя встреча… Я тогда подумала, что вы рассорились и всё… — Отец отправил меня на год в Париж, как студента по обмену… — шикнув, шёпотом произнёс Осаму. — А он ведь постоянно кашлял последние месяцы до моего отъезда, но я не придал этому особого значения, ведь он списал всё на весеннюю аллергию… — Не вини себя, Дазай-кун, Чуя бы этого не хотел… — слова старушки в очередной раз заставили его скривиться от осознания того, что его маленького полутораметрового солнышка больше нету.       А ведь Накахара всегда бесился, когда кареглазый звал его полторашкой. Смирился он с этим только спустя два курса, в ответ начав называть Дазая скумбрией. Почему именно так, рыжеволосый никогда не объяснял, постоянно увиливая от ответа. Эту тайну он так и унёс с собой в могилу…       Интересно, а он знал о чувствах Осаму к нему? Или всё время думал, что просто ему навязывается? Значит ли, что брюнет слишком долго откладывал на потом, которое так и не наступило? Теперь шанса всё исправить больше не представиться и парень прекрасно это осознавал.

***

      Узкими улочками одного из районов Йокогамы неспешным шагом шёл высокий кареглазый брюнет. В одной из рук он держал две красных розы, а во второй фотографию Накахары, на которую время от времени поглядывал, дабы вновь увидеть любимые черты лица. Его глаза были предельно пусты. Ни эмоции на лице, но бушующий ураган в душе. Таким уж был Осаму.       Уже доходя до кладбища, он резко затормозил. Почему-то ему показалось, что что-то должно произойти и его интуиция не подвела. Через тридцать секунд с одного из поворотов вышел беловолосый парень, внешность которого он узнал моментально. Когда тот заметил Осаму, его лицо было не передать словами. За несколько секунд на нём отразился весь спектр эмоций, но итоговым стала печаль.       Паренёк был их одногруппником, а по совместительству и общим знакомым. Он был единственным, кто знал о чувствах Чуи к Дазаю, и наоборот, Дазая к Чуе. Накахара постоянно давал ему любовные советы и всячески пытался свести с Рюноске, ещё одним одногруппником, к которому обладатель янтарных глаз уже давно дышал неровно.       Ацуши, так его звали, поздоровался, после чего попросил подождать Дазая здесь, на этом самом месте, несколько минут. Накаджима сразу же умчался в неизвестном для брюнета направлении, оставив последнего в полном замешательстве. Спустя некоторое время он вернулся, держа в руках какой-то конверт. Присмотревшись, кареглазый заметил выведенную аккуратным почерком надпись «Любимой скумбрии:) ».       Вручив письмо Дазаю, Ацуши попрощался, после чего скрылся за тем же поворотом. Растерянному парню ничего не оставалось, кроме как продолжить свой путь. Пройдя ещё несколько кварталов, Осаму наконец-то заметил в дали то самое кладбище, где похоронен его Чуя. Руки начали предательски дрожать, а дыхание стало прерывистым, но брюнет не остановился.       Дойдя до знакомого надгробия, парень замер на месте, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Он медленно положил розы на могилку и сделал несколько шагов назад. Сейчас он стоял на кладбище, но по-прежнему продолжал видеть пред собой Накахару — такого живого, с веснушками, растянутой до ушей улыбкой, в своей излюбленной шляпе и лаковых туфлях. — Прости, что не сказал тебе о своих чувствах сразу… — голос кареглазого предательски дрогнул, но тот сразу же взял себя в руки. — Я ведь даже не догадывался, что ты страдая от смертельной болезни, всё равно волновался обо мне больше, чем о самом себе… Прости меня, если сможешь…       На небе предательски сгустились тучи, а в дали сверкнула молния. Вместе с раскатом грома и первыми капельками дождя, что в скором времени превратился в ливень, медленно исчезла и вся его выдержка. Слёзы ручьём покатились по фарфорово-белым щекам, а с губ начали срываться прерывистые всхлипы. Дазай осел на колени и просто разрыдался, как маленький ребёнок. Все те слова, что он готовился сказать последние две недели, которые сюда не приходил, попросту не имели возможности быть произнесёнными вслух.       Вероятнее всего, он просидел на земле под проливным дождём больше часа, а то и двух. На смену тучам пришло палящее солнце. Оно всегда так ярко светит, не прося ничего взамен, прямо как Чуя когда-то. Вот только его солнце больше не светит. Голубоглазое недоразумение, что стало ему самым большим сокровищем на всём белом свете, больше никогда не сможет искать с ним встреч. А его очертания ещё долго будут преследовать Осаму практически повсюду.       Поднявшись с холодной земли, Осаму наклонился, чтобы забрать выроненную фотографию, после чего начал внимательно рассматривать изображённого на ней рыжика. Переведя взгляд на надгробие, где было выгравировано имя его полторашки, брюнет слегка улыбнулся. Он обязательно уедет отсюда в ближайшие дни, ведь попросту не сможет жить в городе, где каждый столб напоминает ему о нём. — Я люблю тебя, Накахара Чуя. — слова, произнесённые в пустоту, что больше никогда не достигнут адресата и скомканное письмо со словами о любви, которое Дазай аккуратно положил в карман пиджака, навсегда останутся в его памяти сильнейшим отпечатком. Возможно, когда-то они и встретятся вновь, но в этой жизни их лето уже точно обрело свой трагичный финал.