Search and destroy

      — Говори тише, дети спят! — разносится строгий мужской голос с первого этажа огромного особняка, который маленький Давид не в силах пройти полностью сам и не утомиться.       Несмотря на уверение папы, Дами, кстати, уже не спит, не находится в своей комнате: слишком напугала его громкая ссора между родителями, из-за которой он и проснулся, а теперь, сонный, бесшумно выглядывает в гостиную с лестницы, с наивным интересом подслушивая умные взрослые разговоры. Детская интуиция подсказала, что лучше сейчас не вмешиваться. Сердечко его настырно быстро стучит, кажется, что слышно на весь дом, мальчик даже боится дышать из-за боязни, что его убежище раскроют и, несомненно, наругают, ведь подслушивать — это плохо. Но так маняще увлекательно!       — Я говорю об этом ради их же блага, не перебивай меня! — о чём восклицает мама, Дамиано не знает, но точно понимает по одному её тону, что она очень сильно злится: на кого, почему, за что? Он чуть было не убегает к себе, испугавшись, когда наклоняется ближе и слышит громкие шаги по гостиной. — Мы больше не можем жить на эти грязные деньги. Это плохо кончится, Даниэль, запомни мои слова!       Что же там происходит? Маленький Давид очень хотел бы спросить у кого-нибудь, только не может — не у кого, а если бы и мог, то не осмелился бы, несмотря на то, что никогда не отличался стеснительностью. Он не может объяснить почему, только вот уже точно решил, что случилось что-то очень плохое. И что такое грязные деньги, почему они испачканы? Дами знает: мама не любит грязь и всегда журит его за то, что он слишком неаккуратно играет на улице, портя новую одежду. Может, если он помоет эти бумажки, то всё снова станет хорошо, а родители не будут больше ссориться?       Он исчез с лестницы так же бесшумно, как появился, только не в сторону своей комнаты и уж тем более не для того, чтобы продолжить прерванный ночной сон, а в конец коридора, прямиком в кабинет отца. Для Дамиано не существовало строгих запретов — ещё маленький, однако уже чересчур самоуверенный, своенравный, ценящий личную свободу ребенок, долгожданный, любимый всеми младший из двух братьев. Неудивительно, что папа был всегда ласков с ним и часто оставлял на своём рабочем месте, позволяя любопытным глазкам и ручонкам исследовать всё без исключения. Отдельная полка огромного дубового шкафа во всю стену, отведенная специально для наличного состояния, не была для Дами секретом — напротив, отец подробно рассказывал ещё мало что понимающему сыну о важности зелёных, голубых и фиолетовых купюр. Поэтому сейчас Давид не без усилий достаёт до позолоченной ручки двери, чтобы проникнуть в кабинет и исполнить свою добродетельную идею. Конечно, всё из полки взять у него не получилось: слишком уж крупный улов для его маленьких ручек — однако, какую-то часть он унёс к себе, всё ещё слыша отдаленный жаркий спор родителей с первого этажа.       — Малыш, почему ты не спишь? — тихо спрашивает Роза, проходя в комнату сына, погруженную в сумерки. Она была пуста, кровать не заправлена, и только свет из приоткрытой двери ванной освещал просторную детскую спальню. Немедленным шагом пересекла жалкие несколько метров, надумав всё, что только может надумать себе встревоженная мать: стало ли плохо, приснился ли кошмар? Без церемонного стука раскрыла дверь и тут же в изумлении застыла на пороге, обводя взглядом комнату, а в точности счастливого Дамиано с мокрой щеткой в руках и разбросанными по ванне многочисленными купюрами евро.       Эту ночь маленький Давид запомнил на всю жизнь.

***

      Итан не очень любит дни рождения хотя бы потому, что в его жизни их слишком много: восемь сестер, трое братьев, мама, папа, бабушки, дедушки и ещё уйма родственников. Всех их не уместить в один абзац и не упомнить, хотя родители упорно добивались этого от маленького Торкио. «Маленького» — это, конечно, только про физическую величину, так уж было у них заведено. Когда живёшь в многодетной семье, границы возраста стираются уже после того, как ты маломальски научился держать в руках ложку и подтираться после туалета. Затем жизнь становится круговоротом забот о ближних: помоги покормить, выгулять, постирать, погладить, и, конечно же, не забывай держать самого себя в порядке — будь чистым, смирным, умным. Итан старается, честно.       Но в наступившие ему сегодняшним осенним утром одиннадцать лет он хочет хоть на день почувствовать ребенком. Ему не приходится мечтать о прогуле школы и пышном празднестве, потому что сегодня понедельник, а это значит, что отец задержится на работе допоздна, мама прохлопочет в домашних обязанностях, пока самые маленькие из детей будут требовать от неё максимум внимания. Максимум внимания Итану утром — её очередное пылкое замечание за завтраком о том, что его патлы волос длиннее, чем у сестер и выглядят неопрятно, что лучше бы ему опомниться и перестать валять из себя дурака. На этом его разговор с мамой заканчивается. Все же видели, как в комедиях в день рождения главного героя его близкие делают вид, что забыли о празднике, а затем закатывают ему вечеринку-сюрприз? Торкио тоже видел, только теперь ему с такого не весело.       Его одноклассница подарила самодельную открытку, где кривым подчерком написала скромное поздравление — ему приятно. Итан приходит домой с улыбкой на лице, крепко сжимая в руке разноцветную картонку. Он непременно спрячет её в свой ящик с одеждой, чтобы до подарка не добрались чьи-то любопытные ладошки. Надеется выпросить у мамы разрешения пойти гулять, однако она сегодня не в духе, поэтому не разрешает, а только ругает за излишнюю праздность и приказывает выполнить уборку. Торкио заходит в ванну, чтобы набрать воды в ведро, прикрывает дверь, оказываясь в одиночестве на пару минут. Его настроение портится; он чувствует, как глаза застилает мутная пелена, как пощипывает нос, как в горле застревает густой ком, не дающий свободно вздохнуть. Однако тот быстро моргает, крутит головой, словно отгоняя от себя эти позорные порывы слез. Мальчики же не плачут, верно?       Вечером в гости к ним приходит Элеонора — его старшая сестра, которая так же, как он сейчас с маленькими, нянчилась в своем детстве с Итаном. Он любит её безмерно, и, если бы мог кому-нибудь признаться, даже больше, чем всех других братьев и сестер. После ужина всей семьёй они пьют чай, а потом, наконец-то, он остаётся с ней наедине. Глаза у неё такие добрые, тёплого шоколадного цвета, такие большие, как у Бэмби, и сейчас они так мило блестят! Элеонора крепко обнимает его и поздравляет с днём рождения. Всего, что она пожелала, Итан не помнит, но ясно знает, что ему хотелось прыгать по комнате от того, насколько он был счастлив в тот момент. Сестра остановила его на мгновение, порылась в своей большой сумке, откуда достала небольшую, аккуратно упакованную коробку с ярким красным бантом посередине. Он не был аккуратен, слишком забылся от радости: неаккуратно порвал блестящую подарочную плёнку, бант отлетел в сторону. Это был набор иллюзиониста со множеством фокусов: карты, веревки, монеты. Она помнит, как ему нравилась та глупая передача по детскому каналу! Итан не мог выговорить ни слова, вновь только кинулся в объятия к сестре.       — А теперь отвернись, — прошептала она, вновь зарываясь в сумке. Торкио не смел ослушаться.       Когда он, тоже по просьбе, повернулся обратно, в руке Элеонора держала маленький кекс с зажжёной на нём свечкой. Никогда прежде Торкио не задувал свечи в свой день рождения, и, когда тот уже в решительности набрал воздуха в лёгкие, сестра сказала, что он должен загадать желание.       Итан желает, чтобы мама им гордилась.

***

      Дамиано послезавтра переходит в старшую школу, однако все ещё не понимает, для чего и для кого живёт. Отец настоятельно хочет, чтобы тот пошел по его стопам — а младший Давид хочет пить текилу, пропадать ночами вне дома и быть любимцем всех сверстников. Последнее, впрочем, у него замечательно получается, на удивление, даже не потому, что он из богатой семьи: смазливое личико вместе с острящей, иногда чересчур, харизмой творили чудеса с умами легкомысленных подростков. Все парни с его района хотели сыграть с ним партию в баскетбол и выпить на брудершафт, а самой сокровенной мечтой любой забитой девчонки из параллели являлось заполучить пусть даже насмешливый взгляд карих глаз. Дамиано популярен, Дамиано любим всеми — родителями, родственниками, друзьями; кажется, благословен самим чёртовым Богом на успешное, открытое, счастливейшее будущее. Тогда почему он так скучает?       Пока он не может дать чёткого ответа на свой собственный вопрос, отчего бросается в разные стороны жизни в полной растерянности. Особенно его увлекали романтические отношения — искусство изящного слова и удачного соблазнения. Если реинкарнация существует, то в прошлой жизни Дамиано Давид, несомненно, был Дон Джованни, Казановым, или, на крайний случай, Ловеласом. Нет, в семье ему уделяли достаточно внимания, у него не было психологических травм, просто он сам по себе такой: чересчур любопытный к девушкам и парням, чересчур увлеченный мимолётными романами, чересчур несерьёзный по отношению к чужим чувствам. Недаром говорят, что подростки самые жестокие из людей.       Сегодня, на вечеринке, посвященной началу нового учебного года, Дамиано с любопытством оглядывает своих знакомых, вновь выискивая новую жертву. Он уже изрядно пьян — родители уехали отдыхать на юг, старший брат Якопо и сам не особо примерный ребенок, поэтому закатить подобный праздник было в его силах и желаниях. Ощущение, будто в их доме поселилась вся его школа. На улице ещё даже не стемнело, а многие из присутствующих уже, что называется, «в хлам». Все два этажа вместе с задним двором пропитаны запахом разнообразного алкоголя, модных электронных сигарет и пота, из колонок раздаётся популярная американская попса. В обнимку, к сожалению для него пока только с бутылкой пива, Дамиано бесцельно ходит по дому, внимательным взглядом оглядывая более-менее привлекательных сверстников. Повинуется мимолетному желанию подняться по лестнице на второй этаж, только вот случается это не совсем благополучно: в спешке сталкивается с девушкой, которая случайно задевает его руку, отчего всё его пиво оказывается на футболке и джинсах. Неприличный итальянский мат летит с губ, а затем вдруг резко затихает, когда Давид поднимает взгляд на виновницу его неприятностей.       — Вот чёрт, прости! — восклицает черноволосая девушка, беспокойно рассматривая одежду парня, — У меня есть салфетки, сейчас, подожди. Я Лукреция, кстати, — сцена встречи их взглядов выглядит, как в замедленной съёмке, а затем вдруг насмешливая улыбка трогает девичьи губы, подведенные тёмным карандашом; в это же время она лезет в сумочку, уже через секунду протягивая ему целую пачку. Давид пожимает хрупкую ладонь в знак их неожиданного знакомства.       — Дамиано. Я тебя раньше не видел, — с любопытством и вызовом в глазах рассматривает новую знакомую. Видимо, поход на второй этаж отменяется.       — Моя подруга пригласила меня сюда, больше я её не послушаюсь. И кто устраивает такие отстойные тусовки? — Дамиано улыбается ей в ответ, но, конечно, не отвечает, что хозяин «отстойной тусовки» — он сам. Эта девушка творит с ним что-то странное.       У них больше общего, чем можно подумать на первый взгляд. Оба, как минимум, не в восторге от исполнения своих обязательств: Давид сбегает с собственной вечеринки, пуская всё на самотёк, а Лукреция бросает там же свою подружку, хотя обязалась не отходить от той ни на шаг. Зато вместе им весело: кажется, за эту ночь они прошли половину Рима рука об руку, не прекращая разговаривать. Дамиано никогда прежде не чувствовал себя таким непосредственным романтиком. Когда они с излишним шумом упали на скамейку на окраине города посреди густо поросшего парка, Лу всё ещё не могла перестать смеяться от какой-то его глупой шутки. В этот момент Давиду подумалось, что красивее этой девушки он не видел никого. Жёлтый свет уличного фонаря бережно освещал её аккуратный профиль, угольного цвета волосы развевались по ветру, щекотя лицо и вынуждая сильнее кутаться в лёгкий кардиган — чувствовалась приближающаяся осень. Несколько раз она уже отказалась от джинсовки Дамиано и даже пообещала ударить его, если предложит ещё раз. Гордая и властная настолько, что он даже побоялся поцеловать её первый, застыв на полпути.       Лукреция, хоть и шутя, не позволила проводить её прямиком до дома, а попросила остановиться за пару кварталов. Момент прощания никогда его не смущал, однако именно сейчас всегда развязный Давид стоял в полутьме посреди улицы, боясь поднять на брюнетку глаза. Он позволил себе едва коснуться её спины лишь тогда, когда девичьи губы трепетно, играючи скользнули сначала по его шее, затем по подбородку, и только потом, напоследок, чмокнули в пересохшие от волнения уста. Дамиано не помнит в точности её слов после их первого поцелуя; знает только, что Лукреция вновь, полушутя, намекнула на их скорую новую встречу.       Возможно, в тот вечер он впервые серьёзно влюбился.

***

      Под действием подростковых изменений Итан переменился. По своему мнению — в лучшую сторону, по мнению матери — в худшую. Его главный минус теперь заключался в том, что им больше нельзя было попрекать, невозможно было заставить подчиниться чужой воле. Он никогда не был груб или безответственен, никого не проклинал и не ненавидел, просто теперь в разговоре использовал веские доводы, не боялся постоять за себя или за других детей из четы Торкио, которым тоже часто прилетала незаслуженная брань от родителей. Трезвый взгляд на мир помог ему выйти из состояния безмолвной жертвы.       Итан думал, что новому своему взгляду на мир он был обязан отчасти страстному увлечению, которое начало быстро развиваться после того памятного дня рождения. Прошло больше трёх лет, за которые Торкио понял, что иллюзионизм — это не магия, не глупый обман, не простые фокусы с картами, которыми можно надурить только детей из начальной школы. Иллюзия заключается не в дурачестве и клоунаде, а в ловкости рук и психологических манипуляциях. Это настоящее искусство, состоящее из множества аспектов, которое он отчаянно пожелал постичь в совершенстве. Разве не чудесно — подчинять себе доверие человека? Разве Гудини и Копперфильд не такие же гении, как Гёте и Моцарт?       Он узнал, что фокусами можно не только развлекаться, но и зарабатывать на жизнь ещё в начальной школе, когда поспорил с одноклассником на один евро на то, что тот не сможет угадать карту у Торкио. Тогда это было увлекательно. А теперь нужда стала сильнее: из-за постоянных упрёков родителей он захотел жить отдельно. Съёмная квартира стоила немалых денег, на официальную работу подростка без опыта не брали. Итан, конечно, не надеялся на многое, когда вышел на главную площадь в своем районе — на главную площадь всего города не рискнул, так как там таких, как он, гоняет полиция — и всё же, сейчас он сидит здесь, сгорая от стыда перед самим собой. На небольшом столике впереди лежат три бумажных стакана, а рядом лёгкий алюминиевый шарик. Старая, добрая, и, как надеялся Торкио, ещё прибыльная игра в «напёрстки». Да, конечно, сейчас не начало двадцатого века, однако люди всё ещё готовы отдать слишком многое ради щекотящего нервы чувства азарта. Со стороны, пожалуй, он выглядит жалко, однако ещё более жалко — оставаться на попечении безразличных ко всему, утопающих в заботах матери и отца.       Итан сидел в стороне под палящим итальянским солнцем, не обращающий на себя ничьего внимания, уже несколько мучительных часов, и, как это обычно бывает, лишь когда решил уходить, заметил на себе пристальный взгляд издалека. Мужчина опрятной наружности, прищурившись, двигался всё ближе и ближе к импровизированному столику Торкио, пока, наконец, не повелительно наклонился над ним, закрывая своей тенью яркое пятно испепеляющего света.       — На сколько ты играешь? — такой вопрос стал неожиданностью: Итан не предполагал, что такие прямые обращения уместны и ему самому предлагается выбрать, на какую цену надурить конкретного человека. Он колебался, рассматривая подошедшего, даже недоумевая, что тот настолько глуп, чтобы не знать смысла игры. Однако искра в незнакомых карих глазах выдавала заядлого азартника, и Торкио решился.       — Десять евро, — юношеская скромность чуть не заставила добавить умоляющее «пожалуйста».       — Хорошо.       Неслышный вздох полной, волнующейся грудью, минутное движение для того, чтобы собрать длинные волосы в пучок, туман в голове. Полый изнутри алюминиевый шарик ловко перекатывается в смуглых ладонях парня, демонстрируя все свои сферы, а затем оказывается на середине столика. Итан кидает мимолётный взгляд на человека — его глаза пристально следят за происходящим, сам он застыл в одной позе, сжав руки в кулаках от напряжения. Шар оказывается скрытым под непрозрачным бумажным стаканчиком, таким же, как и два других по бокам. Мужчина медленно кивает Итану, не отводя взгляда со стола. Он шепчет обратный отсчёт у себя в голове, словно от этой игры зависит вся его жалкая жизнь, а когда время истекает, именно тут начинается главное.       Стратегия игры в простом законе психологии — в человеческой внимательности, нет, в чересчурной человеческой внимательности существует погрешность. Чем больше человек думает, что контролирует ситуацию, тем меньше он её контролирует. И пока умный мужчина в деловом костюме считает, что алюминиевый шарик точно вот в этом стакане, который перекатили несколько раз туда и обратно, Итану хватает одной миллисекунды его моргания, чтобы кардинально изменить ситуацию. В конце он проделывает свой любимый трюк, когда оставляет шар под стаканом в покое и играет с пустыми, чувствуя, как от пытливых, прикованных к столу глаз дурака, поддавшегося болезненной тяге к азарту, его рабочее место может к чёрту загореться.       Надо дать понять, что он контролирует эту десятисекундную ситуацию — ведь если он не в состоянии контролировать даже её, что он, блять, вообще из себя представляет? Поэтому Торкио заранее чувствует себя победившим, ещё когда смотрит в разгоревшееся от прилившей крови лицо мужчины, указывающего на самый левый стаканчик. Приговаривает тихое «проверим», пытаясь скрыть среди растрепавшихся черных локонов улыбку. Какая жалость! Он сочувственно кивает, доверчиво открывая стакан с ускользнувшим из-под носа маленьким шариком. На его столике лежат десять евро, и парень считает, что это неплохое начало.       Сегодня Итан называет себя честным человеком, потому что пока он не мухлевал — всё решила ловкость рук.

***

      Дамиано и Лукреция празднуют сегодня полгода отношений, первую серьёзную для обоих дату. Давид за это время словно переродился, обрёл новый смысл жизни, имя которому — его милая, нежная, замечательная, самая умная, красивая Лу. Даже его родители, знакомство которых с девушкой состоялось совсем недавно, заметили и оценили перемены сына к лучшему. Дамиано спал и видел совместное, безбедное, счастливейшее будущее: поскорее закончить учебу, чтобы затем тут же уехать из Италии, потом вместе, вдвоем, исследовать всю Европу, а позже и остальной мир. Он не замечал в Лукреции недостатков, потому что уверенно считал, что их просто не существует, что она — ангел во плоти, та самая единственная, предначертанная судьбой любимая. Ради её взгляда, касания, улыбки Дамиано был готов решительно на всё. Его сознание утонуло в любви.       Обычно они проводили свободное время, наслаждаясь единением и исключительным обществом друг друга, однако последние разы Лукреция настаивала на том, что им стоит чаще бывать с друзьями. Этот день не стал исключением. Дамиано никогда не был особенно мнителен, отчего вокруг него как-то сама по себе собралась большая компания подростков, стремительно пытающихся отхватить от него всего побольше: не особо умные — искромётного юмора и внимания среди сверстников, прохвосты — необходимых связей и плодов расточительной детской щедрости парня. Лу стала всеобщей любимицей: прежде она не выделялась, не была богата, не набивала себе цену многочисленными подружками, зато сейчас, благодаря Дамиано, расцвела, как пион, почувствовала свою власть над толпой. Она была тактично добра к наивным соперницам, которые думали, что попытки их флирта останутся незамеченными; почти по-сестрински относилась к ближайшим друзьям Давида, не забывая подчёркивать перед тем свою исключительную привязанность.       На улице давно смеркалось, однако это обстоятельство не мешало большой группе подростков с громким шумом прогуливаться по центру Рима, занимая собой весь тротуар. Непременно, все прохожие, кто встречал их сегодня, в своих мыслях со всей страстностью итальянского языка готовы были их обматерить. Лукреция выпила больше Дамиано, отчего смуглые щёки её раскраснелись, походка на высоких каблуках стала выглядеть опасно неаккуратной, а сама она беспрерывно смеялась над глупыми шутками друзей, поддерживаемая под руку нахмурившимся Давидом. Кто-то из ребят остановился возле магазина, потянув за собой всю толпу: многочисленные возгласы не дали сразу разобрать, в чём, собственно, дело. Дамиано опомнился лишь тогда, когда, показав в сторону не припаркованного, явно дорогого скутера, ему шепнули с упрёком о том, что тот непременно должен попросить у отца такой же. Глаза его блеснули от неожиданной ярости, которую тот отчаянно попытался сдержать.       — Дами! — воскликнула вдруг Лу, вмешавшись в разговор и вынудив обернуться, — я хочу этот байк. — наверняка, она услышала его тяжёлый вздох, увидела взгляд, полный недоумения от происходящего, но продолжала смотреть требовательно и решительно, несмотря на заметную хмель.       — Я могу подарить тебе такой же, — стараясь успокоиться, ответил он и дотронулся до её талии, желая уже поскорее двинуться вперёд. Однако Лукреция остановилась на месте, внимая на него настолько повелительно, уничижительно, разочарованно, что нервы его натянулись, как канат.       — Нет, — такой холодный тон её голоса заставлял чувствовать себя провинившимся школьником, — угони его для меня. Ты же не хочешь, чтобы тебя считали слабаком? — она пробормотала это ему почти на ухо, так, чтобы не слышали остальные; зарылась ладонью в его длинных, густых волосах; улыбнулась, как в их первую встречу, словно затягивая глубже в какой-то дикий морской омут. Он не может не принять этот дикий, чужой вызов в её глазах.       Кровь так взбурлила в его жилах, так сильно заложило уши, что Дамиано не помнил, как это случилось: быстрый шаг, прыжок, взвывание мотора, цепкие руки Лу на его грудине, обнявшие сзади, резкий поворот, оставивший след на каменном асфальте, одобрительный визг сверстников и крик выбежавшего из магазина владельца. Ему показалось, что он впервые вздохнул лишь после того, как обжигающий зимним холодом ветер опалил лицо, спутал вьющиеся тёмные пряди, после того, как он неумело, кое-как проехал несколько километров, скрывшись в малознакомом районе. Лукреция в это время что-то говорила — Давид не слышал, не желал слышать её пьяные восклицания. Впервые она стала ему противна, впервые его ожидания не оправдались. Он был разочарован в ней, а в большей степени в себе: за то, что ужасающий страх быть пойманным стал спасительным. Страх заставил его открыть глаза и почувствовать себя живым.

***

      Дамиано очень херово последние несколько недель — он чувствует себя самым несчастным подростком в мире, находясь в одиночестве. Мог ли он ранее предположить, что в жизни наступит момент, когда им с Лукрецией придется расстаться? Ещё полгода назад, до их первой совместной кражи, Давид бы рассмеялся в лицо тому, кто сказал подобное. Нет-нет-нет. Однако это случилось: она бросила его унизительно, через сообщение в Фейсбуке, коротко отмечая, что нашла новую любовь и проблема не в нём. Он бы смог понять, если бы причина крылась в преступлении, лежащем мёртвым грузом на его плечах (а на её очень даже живым и подвижным — угнанный мотоцикл не был найден). Но что такое «новая любовь»? Тем больнее ему было читать глупые оправдания, тем более злостно он думал о том негодяе, посмевшем помешать их счастью, тем сильнее слёзы опаляли острый овал лица, вынуждая засыпать с мокрой подушкой в ледяной постели.       Возможно, у него начиналась депрессия. Дамиано понял это в один из сотни солнечных дней в Италии, когда из-за чересчур палящих лучей старые дамы ходят под зонтиками, а в ресторанах и кафе объявляется сиеста. В полдень на улице никого — даже бездомные кошки попрятались в открытые подъезды домов, пытаясь хоть немного отдохнуть от невыносимого зноя. Никого, кроме Давида. У него в этот день не существовало никаких планов, кроме как не умереть. Рой назойливых мыслей в голове мучил его, как больного в горячке. Самой изощрённой пыткой было оставаться дома одному. Тишина угнетала, а иногда, в бесконечно тянущиеся ночи, когда он вновь не мог заснуть, и вовсе слышался задорный смех его Лу, чувствовались её нежные руки на его плечах, будто она, блять, не ушла к другому, а умерла, и теперь, будучи призраком, не может оставить его в покое. Всё в его комнате, во всём его огромном семейном особняке напоминало о днях, когда он был наивно счастлив. Именно поэтому Дамиано в сиесту, когда температура на термометре поднимается до сорока градусов по Цельсию, бесцельно шёл по улице, потупивши голову вниз, а глаза на тротуар. Его идиллические муки продолжались час и могли закончиться намного позже, если бы не телефонный звонок, на который он вынужден был ответить. Младший Давид, всё так же смотря в землю, безынициативно слушал бесконечный рассказ своего отца о прошедшей встрече на его работе — в такие моменты тот становился очень болтлив. Он бы, кажется, заснул, если бы не отказался вдруг в узкой улочке, плечом к плечу столкнувшись с каким-то длинноволосым юношей.       Итан наврал бы, если бы сказал, что становиться карманником для него было необходимо. В своём раннем представлении мира он считал, что не существует никакого оправдания для тех, кто переступил черту закона, — такая аксиома установилась с уверениями матери — именно поэтому он его и не искал. Если говорить честно, Торкио попался в ту же ловушку, что и те, кого он обыгрывал в своих хитроумных играх на улицах Рима. Азарт обогатил его физически, однако морально опустил на дно, не давая никакой возможности выбраться. Это было унизительно и соблазнительно одновременно. Итан сорвался недавно, когда его осенила мысль, что обогащаться чужими средствами возможно без долгого напускного спектакля; ему стало необходимо получать от людей больше, чем жалкие десять или двадцать евро, что кому не жалко было отдавать мелкому уличному шарлотану. После первой своей осознанной кражи кошелька в автобусе в час-пик Торкио безостановочно думал, что за ним вот-вот придет полиция — юношеская робость, боязнь наказания и гнева матери ещё не стали ему совсем чужды. Тогда его паранойя развилась до тех пор, что при каждом звонке в их дом он вжимался в стену, как пугливый щенок, не смея подать голоса. Однако прошла неделя, три, месяц; но никто в полиции не спешил разыскивать того, кто полакомился кошельком из кожзама и сотней наличных в нём. Дело осталось не сдвинутым с мёртвой точки.       А у Итана развязывались руки — во всех смыслах этого выражения. Каждый раз давался ему всё ловче, накопленные сбережения росли в прямой прогрессии, да так, что он, к своему счастью, смог наконец-то съехать в отдельную квартиру. Где-то в глубине души, а точнее, почти каждый раз, когда ему звонила мать и приходилось придумывать ответ на вопрос, чем он зарабатывает, Итан думал о том, что преступления рано или поздно должны прекратиться. Когда он закончит старшую школу, когда оплатит высшее образование, когда поможет братьям и сёстрам, когда заработает на собственную недвижимость, в любой день, кроме сегодняшнего. А сейчас ему всего шестнадцать, чёрт побери, он разберётся с этим потом.       Он никогда не планирует свои маленькие ограбления, потому что от теории его тошнило ещё с детства. Итану нравится спонтанность, когда, направляясь в школу, или просто прогуливаясь по улице, при удобном случае возможно обеднить кого-то на пачку евро и несколько скидочных карт от продуктовых магазинов. День встречи с Дамиано не стал для него исключением, а состоятельный, даже привлекательный внешний вид молодого парня лишь добавил интереса, несмотря на пустующую улицу и высокие риски. Он выглядел растерянно — это почти единственная причина, по которой Торкио вообще решился на самую большую глупость в своей жизни (через несколько лет они вместе посмеются с тогдашних мыслей молодого Итана). Усталый взгляд в землю, синяки под глазами, в которые, пожалуй, можно вместить весь Млечный Путь, долгий разговор по телефону как фактор отвлеченности; он заметил всё за долю секунды. Азарт вновь пересилил рассудок. Можно ли считать это судьбоносной встречей? Возможно.       В любом случае, когда Торкио будто бы случайно налетел всем телом в узкой улочке на скучающего Дамиано, тот не мог не заподозрить чего-то странного. Давид как-то магически быстро сообразил, в чём заключается дело, поэтому крепко схватил длинноволосого воришку за ворот его джинсовки, не переставая говорить по телефону. Он словно очнулся от комы длиной в несколько месяцев после этого столкновения. Ему вдруг чётко подумалось, что всё, происходившее с ним раньше — это умело построенная родителями защита от жестокого внешнего мира, где тебе приходится переступать закон, чтобы выжить, а все блага общества достигаются тяжёлым, часто неправильным трудом. И пока Дамиано отвечал отцу на вопрос, когда ждать его дома, в голове Торкио происходило нечто. Панический, ребяческий страх полиции вновь вышел на первый план. За предоставленное время Итан вполне легко мог вывернуться и убежать подальше, отделавшись лишь призрачной фобией, однако не сделал этого. Застыл, будто испуганное травоядное перед хищником, не понимающее, но чувствующее всем своим нутром близкую смерть. Он стыдился этого позже, однако в тот момент вообще не думал, как выглядит со стороны. Скорее всего, это его и спасло. Израненное сердце Дамиано разжалобилось, пока нетвердый разум в болезненной горячке обдумывал абстрактное будущее. Совместное профессиональное будущее с этим странным брюнетом.       — Я не заявлю на тебя, успокойся. Только верни мне кошелек, для начала, — пробормотал он, улыбаясь и протягивая руку для знакомства.