Его ученик, Тасянь-цзюнь

      Вот уже больше недели в павильон Алого лотоса никто не приходил.       Конечно, старик Лю все еще приносил еду для опального учителя, несмотря ни на что питая к нему глубокое уважение и даже привязанность, но очень часто служанка Императрицы заставляла повара делать еду для «любимой наложницы» непомерно острой, или попросту несъедобной. Всегда можно было прикрыться ложью о том, что они не знали пристрастий Чу Ваньнина. Для него же будет лучше просто тихо умереть с голоду, разве нет?       Чу Ваньнин хотел бы умереть. Но не мог. Даже если испытывал лишь мучительное унижение. И тоску.       Тоску по тем годам, когда его ученик не был Императором, наступающим на бессмертных, а просто Мо Жанем — маленьким глупым мальчишкой. Таким милым, таким теплым и светлым, как пламя свечи во тьме.       Кто же знал, что этот огонь станет совершенно не управляемым…       Хотя поначалу Чу Ваньнин был преисполнен уверенности, что стоит ему зайти во дворец Ушань, осадить непослушного ребенка — Мо Жань, как и прежде, испуганно захлопает своими огромными глазами, примется сбивчиво просить прощение, стараясь оправдаться, и будет обещать исправиться ради своего учителя.       Как же это было глупо…       Сейчас Чу Ваньнин думал, что, возможно, того ребенка никогда и не было. Того, кто однажды так бесцеремонно влез в его сердце — никогда не существовало. Иначе… как могло все так обернуться?!       — Учитель, этот платок… Я сделал это для вас!       — Учитель, возьмите мой зонт!       — Учитель!..       — …Встать на колени и вылижи меня своим языком. А потом ляг на кровать, подставь свой зад и умоляй меня трахнуть тебя!       Чу Ваньнин с отвращением закрыл лицо руками.       Что должно было произойти, чтобы добрый нежный мальчик превратился в подобное чудовище? Конечно, для бессмертного Бэйдоу был лишь один ответ. Его учитель — и есть причина.       Именно поэтому Чу Ваньнин желал смерти, но не мог себе этого позволить.       Истекая кровью во время коронации, Юйхэн молил о кончине. Хотел, чтобы этот кошмар оборвался побыстрее, дабы никогда больше не ощущать взглядов подданных Тасянь-цзюня, наполненных ненавистью и отвращением. Мо Жань презирал его, и Мо Жань был несчастлив из-за него. Все потому что Чу Ваньнин оказался никудышным учителем.       Ненависть смешалась с любовью, презрение с жалостью. Чу Ваньнин не мог отпустить ни одно из этих чувств, как ни старался.       Сейчас боль от жестокого обращения к себе немного притупилась. Вспоминая о том, как тяжело было принять все выпавшие на его долю унижения, учитель не понимал, как не потерял рассудок. Или, может, это уже произошло давным давно, просто Чу Ваньнин не заметил?       Говорят, что безумие заразно. А Мо Жань был сумасшедшим, никаких сомнений.       Разве могло бы прийти в голову тому милому улыбчивому юноше, каким полюбил его Ваньнин когда-то, сотворить подобное со своим учителем? Это было больно, страшно и омерзительно, но учитель терпел. Сдерживал слезы, запретил себе жаловаться и молить о снисхождении — пускай. Если Мо Жаню от этих издевательств хоть немного будет легче — он готов держаться. Очень скоро Император, наступающий на бессмертных, выбросит его, как сломанную игрушку, и все закончится. Осталось недолго. Чу Ваньнин мог лишь утвердиться в своем мнении, когда евнух Лю поведал ему о том, что повелитель привел во дворец девушку неземной красоты, объявив своей будущей Императрицей.       Разумеется, бессмертный Бэйдоу и подумать не мог, что его страдания не только не закончатся, но и преумножатся в статусе наложницы.       Хотя порою Чу Ваньнину казалось, что он видит любовь в глазах ученика, и тогда убеждался в своем собственном помешательстве. Разве может Мо Жань любить его? С другой стороны, нормальный человек никогда не захотел бы любить такого, как Юйхэн — по-человечески, и отдать ему свое сердце. Поэтому в глубине души Чу Ваньнин был рад получить хотя бы эти извращенные отношения. Такое жалкое и смехотворное существо иного и не заслуживает, так он полагал.       — Чу Ваньнин! Как я ненавижу тебя! Если ты сейчас же не выпьешь это лекарство — этот достопочтенный сделает тебе очень больно!!!       — Если ты так ненавидишь меня — почему просто не позволишь умереть?! — этот вопрос терзал их обоих каждый день. И оба не знали ответа. — Убирайся!.. Оставь меня в покое!       — Не думай, что отделаешься так легко, учитель!       Звук громкой пощечины раздался в воздухе, Чу Ваньнин от боли на время совершенно потерялся во времени и пространстве, груздно уткнувшись во взмокшую от пота и слез подушку. Пока та же самая рука, ударившая его, не приподняла мужчину за затылок, разворачивая обратно.       Поцелуй был горьким и болезненным. Чу Ваньнина едва не стошнило. Когда все лекарство так или иначе попало к нему в рот — пришлось смиренно проглотить. Тогда несчастный Юйхэн устало разомкнул веки.       «Если в детстве ты так же боялся моего присутствия, как я боюсь тебя сейчас — то мне стоило получить еще сотню таких ударов», — с тоской подумал Чу Ваньнин, как вдруг ладонь Мо Жаня снова взметнулась вверх, заставив человека в его объятиях болезненно сжаться. Но новой пощечины не последовало.       Тасянь-цзюнь всего лишь опустил багряный полог, погрузив пространство вокруг в приятный мрак.       — Спи. Этот достопочтенный будет рядом.       Чу Ваньнин долго не мог расслабиться и заставить себя наконец уснуть. Слишком непривычно было просто лежать рядом с Мо Жанем в обнимку. Это чувство заботы было абсолютно чужим для него, поэтому он не мог осознать, что о нем действительно решили позаботиться.       Мо Жань не видел, с каким выражением лица на него смотрит Чу Ваньнин, и все равно чувствовал, что тот не торопится заснуть. Тогда он поспешил пояснить:       — Этот достопочтенный не позволит тебе умереть, как бы сильно ты не хотел этого. Я сам буду решать, сколько тебе осталось.       Про себя он подумал:       «Ты ведь тоже по какой-то причине решил позаботится обо мне тогда, учитель…»       Пусть он не был уверен в том, что Чу Ваньнин действительно спас его, пока он тихо умирал в своих покоях, но любая попытка объяснить себе поведение своего учителя в тот день неизбежно приводила в тупик.       Когда Тасянь-цзюнь получил это незначительное увечье чуть ниже ребер — даже не обратил на него внимания. Битва, всецело поглотившая интерес Императора, была еще в самом разгаре, когда он вдруг почувствовал неприятное покалывание чуть ниже сердца. Он даже не понял, кто был тем смельчаком, так самонадеянно решившим причинить ему вред. И что с того?! Он — Тасянь-цзюнь, бессмертный с невообразимым запасом духовной энергии, мужчина в самом расцвете своих сил! Что ему этот жалкий порез?!       Таким образом он игнорировал рану несколько дней кряду, празднуя победу над своим противником, пируя на принятии лживого перемирия, наслаждаясь «подарками», или попросту — захваченным гаремом поверженного правителя-соседа.       В итоге, к тому моменту, когда Мо Жань вспомнил, что уже давно не видел своего ненавистного учителя, — чувствовал себя не самым лучшим образом. Когда Чу Ваньнина впустили в его покои, Император был уже не в состоянии стоять. Учитель так и нашел его — полулежавшим на своей постели, взмокшего и страшно раздраженного.       — Ты посмел явиться?! — рыкнул на него Тасянь-цзюнь, увидев на пороге своей комнаты. Затем, опомнившись, отвернулся и снова улегся на подушку. — А… Этот достопочтенный сам тебя вызвал…       Чу Ваньнин молча топтался там же, не решаясь подойти ближе. Сперва он подумал о том, что Мо Жань опять в стельку напился. Но вскоре понял, что-то не так.       — Ты ранен?       Тасянь-цзюнь снова открыл глаза и увидел, что Ваньнин дерзнул усесться рядом, совсем близко.       — Как ты смеешь?! — уязвленное самолюбие Императора дало о себе знать, и Мо Жань грубо пнул учителя ногой со своего ложа, заставив его больно приземлиться на пол. — Этот достопочтенный — Император, наступающий на бессмертных! Разве может он мучиться от ран? Разве может он вообще оказаться раненым?! — попытавшись присесть, рассеянным взглядом он постарался различить фигуру Чу Ваньнина на полу. — Пошел прочь. Мое величество не желает более тебя видеть.       Таким образом он желал отослать Чу Ваньнина обратно, чтобы тот не видел его в столь плачевном состоянии. Но уже через секунду провалился в забытье.              Чу Ваньнин думал лишь секунду над тем, остаться ему или же уйти. Он тотчас поднялся на ноги, прихрамывая подошел к ученику снова.       — Мо Жань…       Тот лишь слабо простонал. Тогда Чу Ваньнин неуверенно потянулся к его поясу, неуклюже развязывая тугой узел. Как он и предполагал — торс ученика был перемотан бинтом. И пусть повязка была сделала на совесть — под левым ребром все равно расплылось розовое пятно свежей крови.       Как давно у него эта рана? Не началось ли нагноение?       Чу Ваньнин еще раз взглянул в измученное лицо ученика.       — Ты говорил… что я никогда не заботился о тебе. Что мне никогда не было до тебя дела. Тогда почему… — он спрашивал скорее у себя, чем у Мо Жаня. Впрочем, тот все равно не смог бы его услышать. — Почему мне даже сейчас больно смотреть на то, как ты страдаешь? Почему я не могу тебя оставить?..       Умом он понимал — для него же будет лучше, если Тасянь-цзюнь умрет. И не только для него. Вся империя вздохнет с облегчением. Но он считал, что как учитель — не может поступить так. Взяв этого щенка однажды под свое крыло — он принял полную ответственность за него, и за его деяния. Он прикрывался этими домыслами, игнорируя сильнейшее эгоистичное желание спасти Мо Жаня несмотря ни на что.       — М… — вяло простонал император, когда Чу Ваньнин принялся промывать открывшуюся рану.       — Потерпи. Рана не страшная, но тебе следовало оставаться в постели, пока она не заживет до конца, — разговаривал он с учеником, зная, что тот не ответит.       И все же, беспокоясь о том, что помимо большой кровопотери уже могло произойти заражение крови, Чу Ваньнин решил дойти до павильона Алого лотоса, чтобы отыскать хорошую заживляющую мазь. Он уже прикрыл голый торс Мо Жаня одеялом и привстал, чтобы удалиться, как вдруг его запястье требовательно обхватила чужая сильная рука.       — Не уходи. Не надо…       — Я сейчас вернусь, — пообещал Чу Ваньнин, но ученик все еще лежал с закрытыми глазами, красный и мокрый от испарины, продолжая шептать, как заведенный.       — Не зови лекаря. Никто не должен… знать. Никто не должен видеть…       Бессмертный Бэйдоу уверенно оторвал цепкие пальцы ученика от своей руки, бережно спрятав его ладонь под одеяло. Чтобы успокоить Мо Жаня, он пообещал, склонившись как можно ниже:       — Спи. Никто не увидит тебя.       Разумеется, Чу Ваньнин понимал, как рискованно положение Мо Жаня. Раз уж он осознал, что не желает его смерти — то должен был оберегать его секрет. Поэтому он решил пока никуда не уходить, а поискать что-нибудь полезное прямо здесь. Благо, в курильнице все еще оставалось парочка полезных трав. Растерев их в мелкую кашицу, Чу Ваньнин сделал компресс и задул свечу.       — Я хочу пить… — молвил Мо Жань сквозь сон, и учитель постарался приподнять его голову, чтобы напоить. Затем промокнул губы Императора, его мокрые от жара шею и лицо.       Он делал все это, зная, что Мо Жань сейчас не в себе и не ведает, что тот, кто заботится о нем — не его слуга, а ненавистный учитель. Как вдруг тот самый слуга вдруг подал свой голос из-за двери:       — Этот ничтожный пришел подготовить Его Величество ко сну…       Чу Ваньнин лихорадочно принялся думать о том, как выпроводить слугу. Он не мог сказать за своего ученика, что ему ничего не нужно, потому что это вызвало бы подозрения. Мо Жань никогда не давал своему учителю свободы действий, а сам Чу Ваньнин отрицал свое унизительное положение наложницы. Тогда учитель, собрав всю свою волю в кулак, вне себя от смущения и стыда, решил издать пару стонов — достаточно громких, чтобы за дверью создалось определенное впечатление о том, чем Император может здесь заниматься. Затем перевернул столик и скинул вещи с туалетного секретера.       Как и ожидалось — снаружи более никто не подавал голос.       — Почему ты шумишь? — Мо Жань смотрел на него устало и раздраженно. Он все еще был на грани бессознательного состояния, поэтому решил, что Чу Ваньнин сегодня ночевал у него в спальне после очередной «ночи любви» и оступился в темноте, когда шел в отхожее место. Тасянь-цзюнь приказал ему быстро вернуться в постель, пока его повелитель не разозлился.       Чу Ваньнин подчинился, смущенно забравшись под одеяло с другого края кровати.       Обычно в таких ситуациях Мо Жань тотчас притягивал его к себе в объятия, игнорируя любое сопротивление и жалобы о том, как трудно дышать. Но сейчас он лежал неподвижно. Лишь тяжелое дыхание выдавало его присутствие.       Чу Ваньнин решил придвинуться чуть ближе сам. На всякий случай. Затем так же на всякий случай решил обнять его, ведь Мо Жаня знобит, ему нужно тепло. Вскоре Император и впрямь перестал дрожать, дыхание его выровнялось, мышцы расслабились. Но Чу Ваньнин не мог уснуть до самого утра. Паутина прошлого неизбежно затянула его в свои сети, и он, совершенно измученный, методично вспоминал все, что было у них в прошлом.       «…Когда-то я действительно видел в тебе своего учителя! Я уважал и обожал тебя! За что ты поступил так со мной?..»       Эти слова навсегда застряли в сердце, подобно ржавому гвоздю.       Чу Ваньнин знал, что теперь было слишком поздно что-то исправить. Но он все равно хватался за слабую соломинку, надеясь на что-то. Он видел, что не имеет совершенно никакого влияния на обезумевшего Мо Жаня и не в состоянии спасти людей, что умирали от его руки почти каждый день. Но он все еще надеялся спасти его самого.       Утром снова пришел слуга, и на этот раз — он не спрашивал разрешения войти. Просто занес поднос с едой, перевернул откинутый в сторону столик, и расставил на него тарелки. Так же тихо у кровати была заменена вода для питья и умывания.              Пусть этот холуй делал вид, что не косится на то, что скрыто за пологом ложа, время от времени аккуратно поглядывал, желая рассмотреть. Чу Ваньнин проснулся от его возни, но виду не подал. Лежа на груди спящего Императора, он так же наблюдал за слугой из-под полуопущенных ресниц.       Этот человек не имел права заходить вот так. Может ли быть, что… по дворцу уже поползли слухи о состоянии Мо Жаня?       Едва слуга удалился, Чу Ваньнин выбрался из постели и переместился за столик к еде. Но, разумеется, не с целью отобедать. Изъяв из волос маленькую серебряную шпильку, учитель медленно опустил блестящий кончик прямо в аппетитно дымящееся блюдо. И меньше, чем через пару секунд острие шпильки окрасилось в черный цвет.       «Яд!»       Пока Чу Ваньнин старался сообразить, куда деть всю отравленную пищу, на кровати заерзал ученик.       — Дай мне поесть, — сказал он, пологая, что обращается к слуге. Ароматный запах пробудил в нем аппетит.       Чу Ваньнин оставил тарелки в покое и метнулся обратно за полог.       — Этот учитель приготовит для тебя что-нибудь, только подожди.       Мо Жань, все еще пребывая в рассеянном состоянии, разлепил веки и разглядел перед собой Чу Ваньнина.       — …Твоя готовка не интересует этого достопочтенного. Кхм. Ладно, — противореча сам себе, дал добро Тасянь-цзюнь. — Сделай каши.       Получив разрешение, Чу Ваньнин направился к выходу.       — Его Величество желает, чтобы учитель сварил ему каши, — столкнувшись с телохранителем, смущенно пояснил Чу Ваньнин. Он обязан был докладывать о всех своих передвижениях, поэтому охранник не увидел в его поведении чего-то необычного. Так же он привык к тому, что Император часто заставлял свою «наложницу» выполнять всякие нелепые поручения. Потому лишь кивнул, дозволяя пойти.       Каша у Ваньнина вышла на редкость… несъедобная.       Он не так часто готовил, а сейчас — еще и спешил, чтобы лишний раз никому не попасться на глаза. Поэтому, отведав одну лишь ложечку, Тасянь-цзюнь принялся плеваться.       — Ужасная каша! Ты посмел травить Императора?!       Он все еще лежал на подушках, в своей постели, пока его учитель сидел скраю и терпеливо кормил того с руки, как беспомощного щенка. Несмотря на то, что было сказано только что — Мо Жань снова требовательно открыл рот, желая отведать еще.       — Чу Ваньнин! Как только этот достопочтенный поправится — жди своего наказания…       И вправду, как только Мо Жань снова забыл думать о своей ране, что благодаря стараниям его учителя наконец зажила, тотчас появился на пороге павильона Алого лотоса, в крайне возбужденном состоянии.       — Ваньнин! — мерил шагами комнату наставника Император, раздраженно сложив руки на груди. — Ваньнин, этот достопочтенный нашел время для твоего наказания! Как ты смеешь прятаться?       В этот момент из-за угла показалась растерянная фигура бессмертного Бэйдоу. Он желал бы скрываться от ученика, но знал, что это недостойно поведения Чу Ваньнина. А так же Мо Жань «наказывал» его сильнее, если учитель сопротивлялся.       — Сегодня тебе не сдобровать, учитель, — хищно сощурился Мо Жань, притягивая Ваньнина к себе. Но объятия длились не долго.       Когда Юйхэн уже ожидал быть прижатым куда-нибудь к стенке и в очередной раз униженным, его вдруг потащили прочь из павильона.       «Только не на улице!» — испуганно подумал Чу Ваньннин, но его тащили дальше.       «Нет, только не во дворце…» — покраснел учитель, вспомнив, как его мучили прямо в присутствии послов.       «Что? На кухне?..» — эта новость была самой неожиданной.       — Становись к огню и делай так, как этот достопочтенный говорит тебе, баобей. Сегодня сам Император будет твоим учителем, — деловито молвил Мо Жань, расставляя напротив Чу Ваньнина несколько мисок и кастрюлю. — Сперва следует хорошенько промыть кашу. Думаешь, приятно есть, когда на зубах скрепит песок?!       Вот оно что… Он решил наказать его кулинарным уроком.       Чу Ваньнин не думал, что эти знания ему еще когда-нибудь пригодятся — но он послушно выполнял шаг за шагом. Даже когда Мо Жань обнял его сзади, очень плотно прижав к своему торсу.       — Хорошо, теперь мешай. Медленно. Еще медленнее, — он шептал это прямо в ухо, время от времени прикусывая чувствительную мочку зубами, потом снова отпускал какой-нибудь комментарий: — Неужели ты не видишь, что огонь нужно сделать чуть меньше? Учитель, ты ничего не можешь… Только скакать на члене этого достопочтенного получается у тебя хорошо.       Иногда Чу Ваньнин думал о том, что они оба играют в какую-то игру, постоянно нарушая ее правила. Сердцем он желал обнять это погрязшее в пороке, ожесточившееся создание, простить за все, начать с начала… И даже чувствовал, что этот мужчина все так же нуждается в его одобрении, хочет получить немного ласки и любви. Желает заботиться о своем учителе, не прикрываясь словами о том, что стремится продлить его мучения — только и всего. Но оба не могли позволить себе даже попытаться быть другими.       «Если бы он хоть раз раскаялся, если бы сказал, что я ему нужен — я бы тотчас простил его».       Чу Ваньнин не представлял себе возможным, что Мо Жань мог думать точно так же. Но даже если бы и знал… Слишком сильна была его вера в то, что он — пустое место. Неотесанный чурбан, который не заслуживает ничего прекрасного.       Бессмертный Бэйдоу тяжело вздохнул, пробуждаясь от воспоминаний. Полагая, что сегодня Мо Жань снова не придет к нему, он решил немного пройтись вокруг, чтобы слегка размяться. Несмотря на то, что небо уже сильно потемнело, он позволил себе зайти немного дальше, чем ему было позволено. Как раз в этот момент по упругим стеблям бамбука забарабанил пока еще едва заметный дождь.       — Учитель!       Чу Ваньнин испуганно обернулся на голос, осознав, что ушел непозволительно далеко от павильона.       …Не удивительно, что Мо Жань выглядел таким раздраженным, когда подошел к нему вплотную.       — Этот достопочтенный уже было подумал, что любимая наложница решила сбежать. А ты даже не удосужился надеть плащ в такую погоду, почему ты такой глупый?       Мо Жань спрашивал это, слишком явно пытаясь сделать вид, что не искал своего наставника сломя голову по зарослям. Хотя дыхание его все еще не выровнялось до конца — Чу Ваньнин решил, что это от гнева. Он даже не подумал возмутиться за то, что его снова оскорбили.       В конце-концов, он ведь в самом деле дурак. Уже успел промокнуть до нитки.       — Я уже собирался возвращаться, — сухо молвил Чу Ваньнин, достав из внутреннего кармана платок с кривой вышивкой, чтобы стереть капли с лица.       — О, — вдруг перехватил платок Мо Жань, небрежно раскрыв его. — Эти цветы… выглядят знакомо. Кто их вышил?       Чу Ваньнин смотрел на Мо Жаня, с горечью понимая, что не имеет сил сказать ему, что, вообще-то, это он сам и вышил ему когда-то. Юйхэн переживал, что его драгоценность тотчас разорвут в клочья.       «Все-таки это правда. Того Мо Жаня больше нет…» — едва Чу Ваньнин подумал об этом, его ученик, будто спохватившись, всунул платок назад в руки наставника, торопливо изымая из-за пояса зонтик.       — Совсем забыл. В тот раз этот достопочтенный сломал твой зонт… — нехотя принялся объяснять Тасянь-цзюнь. — А когда начался дождь, я подумал… В общем, учитель, возьми мой!       — …       — Учитель, возьмите мой зонт!       — Не зови меня учителем, я не собираюсь брать тебя в ученики… Что ты делаешь?       — Спасаю дождевых червей!       —…       — Учитель?       — Учитель!       —…Да.       — Что с тобой? Увидел призрака?       — В каком-то роде…       Чу Ваньнин чувствовал себя смертельно уставшим. Еще раз пристально взглянув на Мо Жаня, он изо всех сил пытался понять, кем был его ученик на самом деле? Мальчиком, спасающим червей, или Императором, наступающим на бессмертных?       «Все-таки я и вправду сошел с ума… Но в такие минуты я хочу быть с тобой как можно дольше…» — обреченно понял Чу Ваньнин, неспеша забирая зонт из рук Мо Жаня.       До гибели бессмертного Бэйдоу оставалось всего пару месяцев.