Я никогда не...

— Кажется, ты проиграл, Чуя, — первым нарушает молчание Дазай. Пока Ацуши широко открытыми глазами смотрел на каждого из рядом сидящих, а Акутагава массировал пальцами закрытые веки, Дазай и Чуя неотрывно смотрели друг другу в глаза. Казалось, что та неловкая атмосфера веселья и напускной раскрепощённости не просто исчезла, а с треском развалилась и сейчас лежала у каждого под ногами. — Ты первый вышел из игры, так что и тебе начинать рассказ первому, — все не унимался шатен. Беспечным и теплым казался лишь его голос, тогда как взгляд был холоднее металла и карий омут давно сковало льдом. — Я думаю, что ты можешь пойти куда подальше со своими правилами игры, Осаму, — резко ответил Чуя, но продолжил чуть сдержаннее, — или вам будет настолько страшно находиться со мной в одной комнате, если я не расскажу все в подробностях? Парень подошел к двухъярусной кровати, положил на нее свои руки и уткнулся лбом в предплечья. Послышался сдавленный выдох, и он продолжил.

— Дело было ночью, я возвращался домой от друга. Он жил в бедном районе, так что идти было жутковато, но я думал, что все обойдется. Конечно, обойдется, мне ведь всего шестнадцать. Я был слишком молод для всего этого дерьма. Когда все это происходило, я как будто смотрел со стороны. Словно сознание отделилось от физического тела и шепчет советы извне.

Безлюдную улицу освещали тусклые фонари. На длинных, высоких столбах висели лампы, на свет которых летели ночные мотыльки. В редких окнах горел свет, в остальном квартал казался неживым. Изредка где-то скулила собака или слышалась сирена проезжающего патруля, и только эти редкие сигналы не давали окончательно сойти с ума от навязчивых мыслей в голове. Что за этим домом кто-то прячется, например. Что этот мусорный бак не просто так чернеет у угла дома, в его тени кто-то стоит. Ты пытаешься себя убедить, что это не так, но выходит из рук вон плохо. Вот бы вернуться в свою маленькую квартирку, зажечь старую газовую плиту, поставить на нее смешной пузатый чайник, заварить свою любимую ромашк… Резкая волна горячего, невыносимого тепла, разрядами отдающего из затылка по остальному телу. Ноги подкашиваются, перед глазами вспыхивают электрические искры. Такие же, как и в уличных фонарях. Ужасная боль в левом бедре. Как будто к коже приложили раскаленный металл, разорвали, а в рану залили горячий свинец. Второй удар чуть ниже, и сознание вот-вот отключится из-за этой мучительной боли. Из горла пытается вырваться отчаянный крик, но вот уже к тонкой коже приставлен острый нож. Затылок, как и раны на ноге горят невозможным, просто адским огнем, тогда как руки и ступни становятся ледяными, ватными и ужасно тяжелыми. Сверху, у самого уха слышится хриплое горячее дыхание.

— Этот урод сказал, что сначала изнасилует меня, а потом убьет. Больной ублюдок.

Невыносимая боль, полное отсутствие связи между телом и разумом. Так больно чувствовать, что ты просто заложник ситуации, а мысли кричат, мечутся, пытаются все анализировать и думатьдуматьдумать. Развернуться и ударить никак не вариант, из крепкой хватки не вырваться. Да и нож у горла не дает свободу действий. Расслабиться, притворившись мертвым? Доставлять этому уроду такое удовольствие и упрощать ему работу? Ну уж нет, такой услуги ему будет многовато. Ладно, остается то, что не показывают в ванильных фильмах, где главную героиню спасают от насильника, и чему учат на первых уроках самообороны. Правильно думаешь, Накахара, изобразить припадок. Обильное слюноотделение, вызвать рвоту, пытаться в конвульсии и прочие вещи, которые вызовут отвращение. Слышится возглас удивления и недоумения, руки ослабляют хватку, и вот ты уже вскакиваешь и прижимаешь насильника к земле. Успевает проскользнуть мысль, что он выглядит как твой ровесник: такое же телосложение (правда выигрыш в виде ножа и бейсбольной биты), растрепанные волосы, синяки под глазами и этот ужасный взгляд. Возможно, было что-то еще, но за пеленой на глазах ты ничего не видишь. Чувствуешь, как пальцы сжимают чужое горло. Как под ладонями бьются чужие вены и трещат кости. Лицо сначала краснеет, потом синеет, а в конце и вовсе становится фиолетовым. Он борется, извивается, как змея под тобой. Голова и нога все еще горят, но в тебе просыпается самый древний, самый сильный инстинкт — выжить любой ценой. Любой.

— С тех пор я не вижу сны. А если и вижу, то мне часто снятся кошмары. Каждый раз снится его лицо, причем, я не узнаю его. Я отчетливо помню его глаза, заплывающие кровью от лопнувших сосудов, его раздувающиеся ноздри, вздутые вены и красные пятна на коже — но само лицо я не помню. Надеюсь, что когда-нибудь я забуду этот день. Тогда же, когда с моей кожи сойдут шрамы.

В комнате повисла тишина. Никто не знал, что нужно говорить в таких ситуациях и нужно ли что-то говорить вообще. В окно все так же светил уличный фонарь, откидывая свет на обшарпанные стены, ветер шумел в старых оконных рамах, забитых ватой. Первым попытался подать голос Ацуши. — Чуя, мне… — Только не надо жалости, Накаджима. Только не жалость. Мне удалось убежать в ту ночь и молчать о случившемся по сей день. А что касается того парня, то, как я позже узнал у друга, в их районе нашли наркомана, который, очевидно, не поделил что-то со своими знакомыми. Мне повезло, что у того урода нашли пару пакетов n-го вещества в карманах и дело сразу закрыли. Помолчав, Чуя добавил: — А ты, Рюноске? Какая у тебя история?