Спи, Неджи

      Темнеет. Акварельные сумерки медленно и неотвратимо укрывают сизым пологом узенькие улочки Конохи, нагретые за день солнцем. Средь будто застывших в оцепенении зданий выделяется лишь мемориал Памяти, рассекающий полумрак остроконечным шпилем — всё остальное скрадывается, теряется в зыбкой, дрожащей тьме. Пламенным кольцом мемориал окружают багряные ликорисы — адовы цветы, предвестники смерти, чьи узкие лепестки тревожно алеют в непроглядном чернильном мраке. Какаши вздыхает терпкий горьковатый аромат и делает первый шаг к мемориалу. Ноги еле ощутимо подкашиваются, словно бы он не тренированный и закалённый в бесчисленных схватках боец, а юный мальчонка, только-только делающий первые шаги. Шаг, второй, третьий — и вот Какаши едва не утыкается носом в прохладную поверхность камня. На гладком мраморе — надписи, словно высеченые кунаем. За каждой из надписей — чья-то насильно прерванная жизнь, за каждой из надписей — живой человек. Какаши касается узкой ладонью гладкого мрамора, проводит по полустёртому временем имени. Обито. Учиха Обито, ребёнок, умерший героем, в самом расцвете сил. Учиха Обито, основатель преступной организации Акацуки, отступник, преследуемый всем миром. Дважды мёртвый, единожды воскресший, но никогда, никогда не забываемый. Левая глазница отдаётся фантомной болью — на мгновение Какаши кажется, будто он по-прежнему взирает на мир сквозь багряную призму Шарингана. Чернильные томоэ смазывают надписи на мемориале, скрадывают окружающее пространство антрацитовым полумраком, однако Какаши успевает выхватить взглядом следующее имя — Нохара Рин. В памяти всплывают угловатые запястья, солнечные улыбки и укоризненные речи о том, что следует бережнее к себе относиться. В памяти всплывают болезненно надломленные тонкие брови, багрянец в кровь искусанных губ и голодное рычание добравшихся до добычи молний. Гомон тысячи птиц шумен, навязчив; Какаши закрывает ладонями уши, но не может не слышать. Защити Рин, Какаши. Защити, слышишь? Какаши пробивает неуместный, истерический хохот, заглушаемый грохочущим голосом молнии — небесная стихия жаждёт больше плоти, больше крови. Свинцовое небо над Конохой готово разразиться дождями, Какаши же — давно сдерживаемыми рыданиями. Сколько ещё мне нужно будет вынести потерь? Скольких я похороню своими руками? И скольких не смогу похоронить вовсе? У Обито не было могилы — ни в первый, ни во второй раз. После завершения миссии на мосту Каннаби они не смогли вернуться за телом — как бы не молили Рин и Какаши о возвращении, Минато был непреклонен. Дескать, лазутчики Камня всё ещё могли там оставаться. Какаши слышал за его словами боль и нежелание видеть истерзанное тело уже бывшего ученика, понимал, но никак не мог простить.       Какаши видел вещи куда хуже — например, отца со вспоротым животом. Жизни в бесчестье Сакумо Хатаке предпочёл сэппуку, но его — подвиг! — проступок не забыли: у Хатаке Сакумо нет могилы на кладбище Конохи. Нет и высеченной на мемориале Памяти надписи, упоминаний в архивах; Коноха поглотила его отца, выпила все соки и уничтожила всю память о нём. Только осколки клинка Белой чакры шепчут о том, что когда-то у Какаши был отец: сильный, добрый, благородный. Какаши помнит смешливый прищур тёмных раскосых глаз и негромкий мягкий голос — больше в памяти не осталось ничего кроме. Принципы, вложенные отцом, с его смертью сменились другими, клинок, подаренный им на десятилетие, дрогнул, сломался. Какаши — тоже. Иначе бы не стоял перед мемориалом на коленях, не обводил бы дрожащими пальцами каждое из высеченных имён. Сакумо. Обито. Рин. Минато. Кушина. И последнее, высеченное на мраморе совсем недавно. Какаши не хочет произносить его вслух — звуки царапают гортань, забивают горло и рот непроизнесённым, невысказанным. Язык мягко касается нёба, начинает своё движение. Не- Дальше — пустота, давящая, почти осязаемая тишина. Какаши не хочет верить в его смерть, не хочет признавать, что время, отведённое им, утекло сквозь пальцы. У них было так много и так мало одновременно — всего-то вечность, растянутая в мгновении. Какаши почти был счастлив. Почти, потому что сам был свободен. Он же — нет. Тот, кто был для Какаши глотком свободы, никогда не имел её за душой, с малолетства не знал такого слова. Только «долг», только «гордость клана», только «обязан». Обязан защищать госпожу Хинату. Не себя. Потому и покоится на кладбище вместо того, чтобы пировать с победителями. Потому что долг, въевшийся под кожу, на этой же коже несмываемым клеймом остался. Потому что птице в клетке никогда не воспарить в высокий небосвод. Поэтому ты предпочёл смерть неволе, Неджи?       Какаши ожидает громов и молний, но имя, соскользнувшее с губ, не несёт за собой ничего, кроме нечеловеческой, почти звериной тоски. На мгновение Какаши ощущает желание вскинуть лицо и завыть на округлую молочную луну — отчего-то эта мысль не вызывает отторжения. Непрошеными гостями приходят воспоминания о том, как из-за жёстких, словно щетина, белоснежных волос Неджи в шутку называл его волчьим сыном. За ними сразу всплывают в памяти слова отца, что клан Хатаке когда-то пришёл в Коноху с дальнего-дальнего Севера, так что, быть может, Неджи был не так уж и не прав. Неджи в целом редко когда ошибался: гением клана он стал не только за отличное владение бьякуганом и точное выполнение техник, но и за превосходное тактическое и стратегическое мышление, эрудицию, обширный кругозор. Всё перевернула фатальная ошибка, глупое — для прежнего Неджи — желание защитить. Не сестру — Хинату-сама. Какаши ловит себя на эгоистичной мысли, что лучше бы на четвёртой мировой погибла бы Хината. Она — не воин и тем более не глава клана; дитя главной ветви, раз за разом разочаровывающее благородное семейство Хьюга. Вспышка ненависти сменяется неприязнью, ровной, как озёрная гладь, и вымораживающей нутро. Хината не виновата. Наруто не виноват. Никто не виноват, но итог один: Неджи, точнее, его остывшее тело, лежит в промёрзлой земле. Пусть и на роскошном кладбище благородной семьи Хьюга. Пусть и рядом с отцом, однако мертвецам более ничто не важно. Какаши вновь скатывается в бездну отчаянья, из которой его с таким трудом вытащил Минато-сенсей. Минато-сенсей, умерший вместе с только что пережившей роды женой; умерший, не застав детство и взросление собственного сына. Быть может, Обито был прав. Быть может, Мадара был прав. Быть может, Какаши опять ошибся. «Все дорогие мне люди мертвы». Почему же, зная о тяготеющем над ним проклятье, Какаши снова подпустил к себе кого-то? Вначале он честно пытался держать Неджи на расстоянии, однако тот необъяснимым образом стал ближе, преступно ближе — вросся в костяк, объединил их дыхания и кровь. Рядом с Неджи ненадолго успокаивался даже тревожный алый Шаринган — про самого Какаши и говорить нечего, измученный былой войной и потерями, он тянулся к Неджи, как ребёнок тянется к матери. Была ли его любовь простой привязанностью, желанием хоть на миг забыться спасительным сном в бледных руках?       Какаши вдыхает прохладный вечерний воздух, чувствует, как лёгкий холод распространяется по всему телу. Этому холоду никогда не сравнится с ледяным безразличием, заполонившим его после смерти Неджи. Всё, как всегда, ничего не меняется. Войны всё ещё идут, смерти всё ещё не заканчиваются, змея всё ещё глотает собственный же хвост. Уроборос. Уроборос. Какаши медленно, но верно сходит с ума. Какаши не умеет молиться, да и некому — небеса пустуют, богов не было, нет и не будет; молить о помощи некого. Помогите. Помогите мне, я ничего не чувствую. Как мантру, десятки, сотни раз. Холод никуда не уходит, Какаши всё так же стоит на коленях возле Мемориала памяти. Светает. Сколько он провёл здесь, пять часов, шесть? Подле всеобщей могилы время летит со скоростью света — вон, на небе уже занялась заря, залила всё рдяным, медным, охряным, окунула мир в золото. Какаши осторожно касается холодного мрамора затянутой в перчатку рукой, бессильно царапает поверхность камня короткими ногтями. Имена, высеченные на Мемориале, не исчезнут, как не повернётся вспять течение времени и русла рек. Богов нет, действительно нет, но Какаши истово взывает к небу. Пожалуйста, молит он золотые небеса, я хочу с ним проститься. На Четвёртой мировой Какаши не до этого — вокруг рушится мир, гибнут люди, срываются маски. Безумным кукловодом оказывается Обито, тот самый смешной и нелепый Обито, подаривший Какаши перед смертью Шаринган. Прошлое толкает их навстречу друг другу и обнимает пёстрыми ладонями-воспоминаниями, настоящее вкладывает им в руки кунаи и стравливает меж собой, будущего же у них нет и не могло быть. Камуи вычерняет угольными тенями лицо Обито, и Какаши, наконец, перестаёт видеть в нём ребёнка. Кем же ты стал вместо Хокаге, Обито? Их срывает с места, с неодолимой силой бросает друг к другу. Теперь они равны, нет, Обито даже превосходит Какаши — он сильнее, ловчее, быстрее. Какаши пропускает несколько ударов, но что-то держит его на плаву, не даёт ускользнуть в обманчиво-спасительную тьму; до боли знакомый голос говорит ему «поднимайся» и Какаши поднимается с колен, вновь и вновь бросаясь в заведомо проигранный бой. Выжить ему удаётся чудом, чудом и незримым присутствием Неджи, вдыхающим в Какаши силы. С поражением Обито измерение Камуи схлопывается, бьётся, словно хрусталь, разлетается во всё стороны стеклянными брызгами. Какаши наблюдает из-под ресниц, как гаснет багряный огонь Шарингана Обито; в миг, когда догорает последняя искра, Какаши возвращает в реальность. Обстановка — хуже некуда; вокруг всё ещё пламенеет преисподняя, стонут умирающие, возрождаются жестокие боги. Бой с Кагуей должен стать для Какаши последним, однако мир перед глазами Какаши на мгновение погружается в темноту и уже через миг предстаёт в новом свете. Сквозь броню Сусанно всё видится иным, даже победа больше не кажется чем-то невозможным. И они действительно побеждают.       Неджи этого уже не увидеть, Какаши этого уже не почувствовать. Смерть Неджи выбивает почву у него из-под ног, лишает возможности дышать. Какаши в прострации перебирает пальцами спутанные волосы Неджи, прикрывает тканью жилета уродливую рану на его груди — видеть её выше возможностей Какаши. Мы выиграли, Неджи. Мы, чёрт возьми, победили. Победа не приносит Какаши ничего, кроме возведённой в абсолют пустоты в грудной клетке. Неджи же победа впервые приносит свободу и успокоение. Какаши закрывает ему глаза и целует в высокий лоб. Вдалеке, за горизонтом клубятся лиловые тучи и грохочут разъярённые грозы, в вышине ослепительно-холодно сияют надменные звёзды. Спи, Неджи, спи. Пусть небо баюкает тебя в своих ладонях.