Единственно верный путь

Кацуки бродил по лесу в поисках добычи с самого утра. Пробиваясь через густые заросли, он проклинал все на свете, готовый голыми руками задрать первого попавшегося ему зверя. Солнце начинало заходить за горизонт, оставляя за собой розовато-золотистые полосы. Скоро Кацуки придется возвращаться домой, но до этого времени шанс уйти не с пустыми руками все еще оставался. Подняв очередную ветку, охотник посмотрел вперед и тут же замер. Он вышел к небольшой полянке, которая омывалась неизвестной Кацуки ранее рекой. На самом краю берега сидел молодой парень. В руках он держал ступку, в котором что-то не торопясь перетирал. Вокруг его ног лежали горсти орехов, листьев, цветов и ягод. Часть из них была высушена, некоторые собрали недавно. Перетертые массы он выливал в деревянную плошку. Бакуго спрятался за деревом и прикрылся пышной листвой. Юноша у реки бубнил себе под нос какие-то слова, но до ушей Кацуки они не долетали. Встав с колен, юноша закатил штанины до бедра и вошел в воду. Чистая зелено-голубая гладь словно расступалась перед ним, маленькие журчащие волны тихонько перешептывались, омывая гостя по пояс, но в лице он от этого не изменился: оставался спокойным, мелодичным, будто он был вовсе не здесь. В глиняный сосуд плавными, как сама текущая река, движениями он набрал воды. Он влил немного прозрачной жидкости в миску. Мешал руками сгущающуюся массу, пальцы окрашивались в бордовый цвет. То громче, то тише он повторял заговор на чужом языке. Бакуго потряхивало, когда из реки доносились внезапные выкрики. Юноша поставил плошку на землю. Он снял с себя белую рубаху и отбросил ее в сторону берега. Кацуки открылся подтянутый торс, смуглую кожу натягивали выраженные рельефы мышц, и милое, такое детское, хоть и по-взрослому сосредоточенное лицо, почти не вязалось с этим божественным мужественным телом. Получившуюся массу парень принялся растирать по обнаженной груди. Он старательно выводил ладонью небольшие круги, рисовал причудливые узоры, при этом не прекращая шевелить губами. На месте растирки кожа покраснела и пропиталась странной мазью, и хоть Бакуго этого не чувствовал, но казалось, что это место теперь должно пахнуть горьковатой травой с примесью кислого цветочно-ягодного сока. Постояв еще какое-то время, он снял оставшуюся мокрую одежду и окунулся в воду. Небо разразил оглушительный рев: дракон оповещал хозяина о своем прибытии. Бакуго отвлекся от подглядываний за странным незнакомцем, нервно ища источник звука. Заприметив зверя, он снова повернул голову в сторону реки, но ни юноши, ни его вещей там уже не было. 

***

— Немури! – Бакуго позвал хозяйку хижины. Из-за шторы показалась женщина. В ее длинных иссиня-черных волосах затерялись засушенные розочки и лепестки папоротника. В руке она держала дымящийся пучок полыни, запах которой заглушали тонкие ароматы крапивы и зверобоя. Обстановка вокруг буквально кричала о том, что здесь живет травница. — Здравствуй, Кацуки. Что-то случилось? — Мне нужна та мазь: прошлая уже закончилась, – бросил дерзким тоном он, даже не посмотрев в сторону лекарки. — Конечно, только мне ее нужно сначала приготовить. Зайди попозже. — Вечером загляну, – Кацуки развернулся и собрался было уйти, но внимание его привлек только что зашедший в комнату юноша. – Эй, ты! Незнакомец обернулся на голос, с интересом глядя на присутствующих. — Ты был вчера на реке, тот странный парень, – глаза Бакуго округлились, а брови свелись, образуя между собой складочку. — Ты кто такой? – громче воскликнул он. Юноша в ожидании посмотрел на женщину. Та, глубоко вздохнув, подошла к нему, положила на чужое плечо руку и обратилась к напряженно глядящему Кацуки, бегающему глазами то от взволнованного юноши к покачивающей головой Немури, то обратно: — Это мой помощник. Вернее, это я помогаю ему. Он шаман из Игеры, не слышал о таком месте? — Что ещё за Игера? – смутился Кацуки. — Варварская деревня: далеко отсюда, за горами, – пояснила знахарка. — И что ему здесь нужно? Оставался бы в своей Игере, – Бакуго чувствовал, как его начинает переполнять липкое раздражение. — Он исследует новые ресурсы, традиции, ходит по разным деревням и городам в поисках знаний. — А почему этот хмырь сам мне все не расскажет? – кивнул он в сторону смутившегося юноши. — Он не знает нашего языка, – просто ответила Немури. — То есть, – Бакуго скривил лицо в эмоции, ясно выражающей непонимание, которая рисковала перетечь в насмешку, сопровождаемую гусиным гоготом, – он шаман, который ходит по разным землям, но он так и не выучил языка? — Не было необходимости, Кацуки. Он учит только то, что ему нужно. Вдруг молодой шаман подошел к недоумевающему и злобно настроенному охотнику. Внимательно изучив скользящим взглядом его лицо, он мило улыбнулся и протянул руку. — Мидория Изуку. Бакуго обмер, так и не рыкнув гневно и не засмеявшись: —Что?.. — Мидория Изуку, – повторил он более настойчиво. — Его зовут Мидория Изуку, Кацуки, не тупи, – вмешалась помощница. Ее рука лежала на груди, словно так она старалась задержать подбирающийся смешок. — Бакуго Кацуки, – ответил охотник, пряча руки в карманы. — Бакуго Кацуки, – повторил шаман. – Бакуго. Кацуки. Ка-цу-ки… – он смаковал имя, повторял из раза в раз, запечатывая его в памяти. — Ладно, я пошел. За мазью зайду вечером, – он направился к выходу, у самой двери обернулся, выплюнув, – Деку, – и вышел. — Деку? – лицо шамана моментально вытянулось. Он посмотрел своими большими глазами на Немури и повторил это слово снова. Лекарка с неловким сочувствием смотрела на парня напротив. — Он назвал меня «Деку»? – на смешанном языке спросил Изуку. — Да, – женщина чуть приподняла уголки губ в грустной полуулыбке и бросила короткий взгляд на дверь. — Это мило, – юноша просиял. — Ты думаешь? – смутилась знахарка. – «Деку» означает… — Тот, кто может все, – перебил ее Мидория. Каяма хотела было что-то сказать, но передумала. Она смотрела на лыбящегося во все зубы парня, видела, как заискрились его глаза, и как зашевелились волосы на голове, и не решилась разбить его светлое представление об их языке.

***

Небо разорвало призывным драконьим криком. Рык разносило ветром, он проникал сквозь открытые ставни и запертые двери, оглушал жителей деревни, звал их к себе, звал их на помощь. В когтистых лапах он держал окровавленное тело. Руки и ноги бессильно свисали. Казалось, что дракон принес в деревню большой мешок яблок. Торчащие в разные стороны пепельные волосы слиплись вдоль линии черепа, скулы и руки покрывали рубцы разной глубины. Раненую спину прикрывал потрепанный, в клочья разорванный алый плащ. Бакуго Митсуки выбежала вперед, чтобы забрать у дракона тело своего сына. Кацуки был без сознания, из его приоткрытых губ вырывалось слабое хриплое дыхание. Женщина кричала, давясь горькими слезами, которые опаляющими дорожками стекали по ее побледневшему лицу: — Немури! Позовите Немури!

***

Бледное лицо не выражало никаких эмоций. Бакуго лежал на перине, укрытый теплым одеялом. Его торс был полностью перевязан. Бинты регулярно меняли: они быстро пропитывались кровью. Его отмыли от грязи, а раны замазали, но он все не спешил просыпаться. Лекарка кружила вокруг него всю ночь. Час шел за часом, солнце сделало круг, но потемневшие впалые веки были по-прежнему закрыты. Всеми силами знахарка пыталась разбудить парня хоть на минуту, чтобы накормить его и дать отвар, но сон не желал отпускать его. Обеспокоенная мать сидела рядом с больным, держа его податливую руку в своей. Она поглаживала большим пальцем побледневшую кожу и молила сына, чтобы он пришел в себя. Так прошел второй день. Утром третьего дня в деревню вернулся Изуку. Он зашел в хижину, и нос его мгновенно учуял резкий запах горьких трав, таких как: зверобой, календула, подорожник. В своем смешении это походило на заживляющую мазь, которой здесь было очень много. А дополнял этот букет едких ароматов запах, который невозможно перепутать ни с одним другим — отдающий металлом, кисловатый и тяжелый, — запах крови. Изуку прошел в комнату, вход в которую прикрывала украшенная вышитыми птицами занавеска, и увидел спящего Кацуки. Он лежал ровно, руки его безжизненно тянулись вдоль не двигающегося тела. Лоб скрылся под влажной повязкой. Рядом спала его мать. Изуку подошел к перине и стянул с парня одеяло. Шаману открылся вид на перевязанное тело. Бинты были немного испачканными, но в целом чистыми. Охотник казался безжизненным, на него было физически больно смотреть. Аккуратно укрыв его обратно, Мидория отправился на поиски Немури.

***

— Дракон семьи Бакуго принес его таким. Третий день пошел, а он все не просыпается, – шептала женщина, сдерживая слезы. — Я займусь им, Немури, – Изуку уверенно смотрел ей в глаза, мягко улыбаясь. – Все будет хорошо.

***

Целый день шаман не отходил от больного. Знахарка приносила ему то, что он просил, и сразу уходила по первому повелению. Больной и шаман оставались в маленькой комнатке наедине. Вокруг перины горели свечи. Мидория посыпал каждое пламя разной толченной травой, шепча нужные, лишь одному ему понятные слова. Полынь и чабрец свисали на тонких нитях прямо над головой. Изуку макал в воду пальцы и водил ими по болезненно спокойному, каменному лицу. Он тихо напевал какие-то прибаутки, держа при этом спящего за руку. Вечером он широко распахнул ставни и впустил в комнату ночную прохладу. Оставшуюся ночь Мидория молчал и только держал раскрытую ладонь на ране Кацуки, засыпая под шелест трав и завывания ветра. Утро началось с болезненных стонов и тихих недовольных шипений.

***

Боль. Боль. Боль. Липкая, острая, безжалостная. Она пронизывает грудь, растекается ядом по рукам. Голова свинцом. Звенит, звенит, как посмертный колокол. Тяжело. Воздуха... не хватает... колючий стеклянный ком встал поперек горла. Не сказать ни слова. Глаза не открыть: яркий свет отдает резкой болью в голове. До завтра. Хоть бы дожить до завтра...

***

— Мы должны отвести его к реке, – Мидория начинал сердиться. Он пытался убедить лекарку послушаться его указаний, но она напрочь отказывалась, убеждая парня, что он не прав. — Кацуки уже лучше, за это тебе спасибо, но ни к какой реке мы его отводить не будем. Он еще слишком слаб и просто утонет там. А что еще хуже, так мы можем потревожить рану. Никакая река нам не нужна, все это глупости. Просто продолжим лечение здесь. — Ты не понимаешь! Он не встает с постели пятый месяц! Эта рана может заживать еще долго, она может загноиться даже если промывать ее каждую секунду. Его жизнь утекает, и скоро этот запас кончится! Кацуки нужна речная вода прямо из русла. Ему нужен холодный поток, свежий воздух. Мы прямо сейчас отнесем его к реке! – Изуку грозно выделял каждое слово, но Немури была непреклонна. — Нет.

***

Мидория перевязывал бинты, слушая над своим ухом тяжелое дыхание. Свечи уже не горели, но дым, пропитанный душистыми травами, еще наполнял воздух в помещении. Сегодня шаман был особенно хмур и молчалив. — Немури говорила, – решил начать разговор Бакуго: эта тишина разрывала ему барабанные перепонки, – ты не задерживаешься на одном месте. Почему ты еще здесь? Уже полгода прошло. — У вас есть много хороших ресурсов, – спустя минуту молчания ответил шаман. — Уже и язык выучил, Деку? – лукаво приподнял уголки губ Кацуки, тут же тяжело, будто умирая, закашляв. В ответ он получил слабый отстраненный кивок. Снова тишина. Бакуго тихонько цыкнул. На улице пели птицы, говорили деревенские. Но Изуку пока не мог понять смысл многих из их разговоров. — Тебе надоело сидеть в хижине, я прав? – не поднимая взора, спросил Мидория. — А какое тебе дело? — Я должен сделать кое-что, но только с твоего согласия. Если мы проведем один ритуал, ты поправишься гораздо быстрее. Бакуго молча смотрел на кучерявую макушку и ждал, пока ему скажут что-нибудь еще, но шаман смирно сидел и ждал ответа. — Ты хочешь, чтобы я дал согласие на проведение ритуала? – Бакуго был в небольшом замешательстве: шаман до этого постоянно проводил разные обряды над ним, не спрашивая, — так почему сейчас просит дозволения? — Нет, – он поднял свои глубокие зеленые глаза, вдоль радужки которых вспыхивали изумрудные искры, – я хочу знать, согласен ли ты наперекор всем покинуть деревню со мной этой ночью. — И как ты собираешься лечить меня вне хижины? — Река все вылечит. Бакуго с минуту молчал, раздумывая над словами сидящего перед ним парня. Он смотрел на усыпанное веснушками лицо, и что-то внутри заставляло поддаться, поверить этому человеку. И он согласился.

***

Небо осветили миллионы ярких звезд. Недалеко от хижины притаился дракон, который ждал своего хозяина. Вот из дверей как можно тише вышли двое. Бакуго всем телом опирался на Мидорию, не способный сопротивляться убийственной слабости и жутким болям, а тот, в свою очередь, приобнимал раненого, чтобы тот мог идти. Шаман помог ему взобраться на горячую спину зверя, и скоро они взлетели. Дракон приземлился на берегу реки, у которой Бакуго впервые встретил Изуку. Ребята слезли и отправили рептилию куда-нибудь полетать, пока они будут заняты. Кацуки усадили рядом с деревом. Шаман принялся толочь травы, припрятанные у него в сумке. Он смотрел на блестящую водную гладь и быстро приговаривал заклинание. Ловко орудуя пальцами, шаман готовился к ритуалу. Бакуго сидел в стороне и наблюдал за его действиями, жадно заглатывая ночной воздух. Этот парень был молод, однако так много знал и умел. Он внимательно следил за его движениями, вспоминая один из дней, когда Деку лечил его — он рассказал ему свою историю. Мидория родился и рос спокойным светлым ребёнком в неполной, но безгранично любящей его семье. Его отец умер на войне между племенами, а мать осталась одна с младенцом на руках. Инко приходилось много работать: жили они бедно. Мать желала сыну счастья и пела ему колыбельные о лучшем мире, дожидающемся его взросления. Когда Изуку исполнилось два годика, с ним произошел случай, изменивший его жизнь. В сухую погоду он выбежал на улицу и увидел умирающий цветок. Из его глаз полились слезы, и он закричал в небо неразборчивую речь, громко топнув ногой. Небо сразил гром, и совсем скоро пошел дождь. Спустя пару часов в дом Инко постучал их местный шаман Айзава Шота, живший на горе. Он назвал Изуку своим приемником, принял его в ученики. Он дал матери год на жизнь с сыном, а на следующий день рождения забрал мальчика с собой, где и обучал всему, что знал сам, следующие 15 лет. Изуку приобрел знания о шаманизме, лекарственных свойствах трав. Он научился связываться с другими мирами, плести амулеты, заговаривать и проклинать. Заговорил на языке животных и самой природы. Он стал настоящим шаманом, взамен потеряв семью и счастливое детство. Вдруг Мидория подошел к Бакуго и стал помогать ему раздеваться. Поначалу тот кряхтел и ворчал, но потом смирился и позволил шаману выполнять свою работу. Тело Кацуки покрыли узорами в виде рун и закрученных стеблей, которые шаман выводил красной и черной красками. Он дал охотнику настой, и они наконец зашли в воду. Мидория придерживал парня руками, помогал ему держаться на течении и полностью расслабиться. — Стань одним целым с течением. Стань рекой, Кацуки. Кацуки слышал журчание воды, чувствовал кожей, как течение подхватывает его. Прислушался к шелесту листьев. Представил, как ветка дерева чуть касается ровной глади и запускает круги на воде. Он слышал, как капли росы падают в общий поток и звенят маленькими колокольчиками. Слышал птиц, пение которых похоже на флейту. Он никогда не был так спокоен, как здесь, посреди реки, чувствуя на себе холодный свет далеких звезд. Рана промывалась ласковыми волнами, и тут же ее касался прохладный порыв ветра. Кацуки не чувствовал боли, не ежился от холода. Они долго плавали в реке, прислушивались к звукам природы. С первыми лучами солнца дракон отвез их домой, где Кацуки хорошенько укутали в теплое одеяло и напоили отваром.

***

— Как ты понял, что река поможет мне? И почему ты так поздно отвел меня сюда? – голова Бакуго лежала у Изуку на коленях. Сейчас они сидели в тени большого дерева, ветви которого качались над водой. — Я шаман, Каччан, – Мидория зарыл пальцы в светлые волосы. – Мы связаны с природой. Она помогает нам и указывает правильный путь. — Хочешь сказать, что река сама сказала тебе, чтобы ты привел меня к ней? – на загорелом лице расплылась привычная ухмылка. — Все может быть, – розовые губы растянулись в задорной улыбке, которую накрыли поцелуем сухие губы охотника в алом плаще. Густые листья скрывали их от мира людей, который сейчас никак не мог помешать им остаться наедине и насладиться счастьем, скрепленным водами лесной речки. То, что кажется ошибочным и жестоким, порой является единственно верным путем к истинному счастью.