Sodoma e Gomorra

      Итальянская Ривьера, Лигурийское побережье — чудное место для отдыха с потрясающей природой. Высокие влажные скалы, обросшие изумрудно-зелёным мхом и буроватым лишайником, спускаются вниз то медленно, то невообразимо резко, будто в один миг врезаясь в земную твердь. Впиваясь в каменистую почву корнями, как коршун когтями в свою добычу, наполняют воздух свежестью алепп­ские сосны и оливы. Кристально-чистое, отливающее бирюзовым, Лигурийское море приносит за собой бриз и дышит в лицо тёплым солё­ным воздухом. Как языки, наплывают его волны на основание скал, омывая камни.       На балконе одного из пятизвёздочных отелей, из чьих окон открывался потрясающий вид, на лежаке расположился загоревший до бронзового оттенка рыжий парень. На лице его были тёмные очки, хотя и они особо не спасали от яркого полуденного солнца. «Да, это жизнь», — думал отдыхающий про себя, стаскивая с кофейного столика под боком запотевший стакан с каким-то коктейлем. Через соломин­ку парень отпил немного, лёд в стакане затрещал, зонтик завертелся. Парень отставил стакан обратно, откинулся на лежаке ещё глубже, сло­жил руки под головой и растянул губы в широкой, довольной улыбке.       Вдруг на террасу вошёл другой парень, держа в руках телефон. С него капало, поскольку он только вышел из душа и не успел на­кинуть ничего, кроме халата.       — Намджун звонит, — констатировал он, пихая приятелю мобильник.       — Спасибо, детка, — сказал рыжий, забирая телефон из его рук.       — Заткнись, — фыркнул второй и снова исчез в доме.       Первый парень лучезарно улыбнулся и взял-таки трубку.       — Да-да, amico, Хосок на проводе, — поприветствовал он развязно.       — Как там ваш отпуск с Юнги?       — Потрясающе. Передаём тебе привет из солнечной Италии! Или, как тут говорят, «Ciao». Что, кстати…       — Grazie, capisco che hai trovato il frasario, — сказал Намджун бегло на итальянском, что означало: «Спасибо, я так понимаю, ты нашёл разго­ворник». — Но я вообще не об этом.       В проёме появился Юнги всё в том же халате, но на этот раз с расчёской. Он расчёсывал маллет у самых концов и внимательно смотрел на Хосока, вслушиваясь в его с Джуном разговор.       — Ну так говори, Большой Босс.       — По счастливому стечению обстоятельств, я тоже сейчас здесь, в Италии. У меня есть одно дельце, но это не телефонный разговор.       Улыбка быстро сползла с лица Хосока, Юнги то ли фыркнул, то ли усмехнулся.       — Слушай, БиБи, у нас вроде отпуск…       — Одно крохотное дельце — и вы свободны, как птицы. К тому же, ты меня знаешь, я в долгу не останусь.       — БиБи, может отправишь Зайку? — «Зайкой» они звали Чонгука, что по своему обыкновению носил маску зайца.       — Зайка нынче отдыхает с семьёй и очень разозлится, если его оторвать от этого. Даже если это сделает БиБи.       — А наши чувства тебя не волнуют?       — Можете прихватить себе любой трофей с точки. Так лучше?       Хосок переглянулся с напарником. Тот, кажется, всё услышал, но сохранял бесстрастный вид. Наконец он кивнул.       — Это в корне меняет дело, приятель! — торжествующе воскликнул Хосок.       — Отлично, скину адрес.       С этими словами Намджун положил трубку.       — Дополнительная работа… — удручённо прохрипел Юнги и подёрнул бровью, как всегда делал, когда намеревался высказать что-то в духе: «А я предупреждал».       — Ну, что поделать, детка? Он в Италии, мы в Италии… Неудачное стечение обстоятельств.       — А я предлагал поехать в Лондон.       — Боже, что я не видел в твоём Лондоне?       — Мы были на задании, — возразил Юнги. — Заварушка с главой наркокартеля…       — Во шума было, да? — как всегда бодро подхватил Хосок. Вдруг он поднялся с лежака и притянул Юнги за талию. — Моя детка выстрелила поразительно метко, как всегда.       — Отпусти меня или я тебе всеку, — фыркнул Юнги непоколебимо.       — Злая детка, — выдохнул Хосок и отпустил парня. — Люблю, когда ты бесишься.       — Заткнись.       Юнги скинул халат и в неглиже прошёл в общую спальню, чтобы переодеться. Но Хосок и тут не оставил его: привалился плечом к косяку и стал наблюдать за парнем, всё ещё улыбаясь.       — Ты совсем бледный, детка. Тебе бы подошёл загар.       — Я очень надеюсь, что ты не будешь называть меня деткой при Намджуне.       — Как хочешь, Киса.       Юнги поморщился. Официально он называл себя Агуст Ди, однако из-за специфических черт лица за ним очень скоро увязалась кличка «Киса», которую он не очень любил, но вроде привык.       Наконец парень вытащил из шкафа бельё, джинсы и футболку.       — Детка, не жарко ли тебе будет?       — Вероятнее всего мне лежать на крыше дома под палящим солнцем несколько часов в чёрных шмотках, так что джинсы, друг мой, ещё цве­точки, — протараторил Юнги скороговоркой.       — Ну не обижайся, детка. Я же не виноват, что ты снайпер.       — Заткнись.       Размеренным шагом Хо подкрался к Юнги со спины, заключил его в объятия и прошептал на самое ухо:       — Детка, может дунем на дорожку? А то ты какой-то нервный.       — Трава рассеивает внимание, мне это не на пользу.       — Детка-а… — Хосок потёрся носом о плечо Юнги и взглянул на него щенячьими глазками. Тот фыркнул, выскользнул из чужих рук и исчез в ванной. Пару секунд в туалетном столике гремели склянки пока наконец Юнги не вернулся с пакетиком белого порошка.       — Покурим потом, — строго сказал он.       — Детка, ты делаешь меня самым счастливым человеком в мире!       — Стоять! — прикрикнул Юнги, стоило Хосоку сделать шаг. — Учти, там осталось совсем немного.       — Понял, — кивнул Хосок.       Они расположились в гостиной. Стряхнули с журнального столика все брошюры и газетенки, тщательно вытерли стеклянную по­верхность и высыпали часть порошка. Юнги отпихнул Хосока локтем и на глаз стал распределять дорожки одной из экскурсионных бро­шюр. Получилось четыре дорожки — по две на каждого.       Хо снюхал свои две через соломинку от коктейля, откинулся на диване и всучил трубочку Юнги. Тот тоже снюхал, утёр нос паль­цем, почти чихнув, и замер, зажмурившись.       — Пора, — выдал он спустя пару минут тупого молчания.       Оказалось, Джун был не так близко, какое сложилось впечатление. Ехать нужно было аж в Рим, в район красных фонарей, где у Большого Босса имелось несколько борделей.       До Рима парни отправились поездом, далее — на такси. Водитель остановился в одном квартале от намеченного адреса и дальше не повёз, да парни, собственно и не настаивали — заплатили некоторую сумму и добрались пешком, с восхищением оглядывая незнакомые улицы.       Вверх по склону лабиринтами выстраивались рыжеватые домики из мрамора с узкими непроглядными окошками и причудливы­ми металлическими балкончиками, увитыми лозой и колокольчиками лиловых цветов. Каменистая брусчатка уводила за собой всё глубже в город, что стало заметно, когда расстояние между домами стало так мало, что парням пришлось идти плечо в плечо до того момента пока им в глаза не ударил ярко-алый свет.       Район красных фонарей лентой полз вдоль по улице и исчезал вдалеке, напоминая о себе лишь лёгким малиновым отблеском. Вспыхивали софиты, пошлые заголовки на плакатах и неоновые стрелки зазывали в заведение. Женщины в откровен­ных нарядах, словно куклы в коробках, танцевали в высоких витринах, извивались вокруг шеста, словно змеи, и провожали каждого прохо­жего с многозначительной улыбкой. У входа в бордель ошивались невысокие девочки в коротких юбках, на высоченных каблуках и красоч­ным макияжем, крича что-то на итальянском и ломанном английском.       — Неплохо бы было наведаться в Рим как-нибудь просто так, без всяких заданий, — сказал Хосок с блаженной улыбкой. Юнги испепеляюще посмотрел на него. — Ревнуешь?       — Ничуть, — скривил лицо Юнги в ответной издевательской улыбке.       — А если я возьму одну из девочек Намджуна?       Юнги поманил Хосока к себе и прохрипел ему на ухо:       — Я отрежу тебе яйца.       — Злая детка. — Улыбка Хосока стала шире.       — Не болтай! Где адрес?       Один из борделей сильно выделялся на фоне остальных. Двери заведения были распахнуты, оттуда по полу стелился туман и лил­ся бледно-фиолетовый свет. «Inferno» гласила бардовая вывеска, где у буквы «о» были приделаны рожки и хвостик, заканчивающийся сер­дечком.       — Кажется, оно, — сказал Хосок и парни зашли внутрь.       Тут же их встретила молодая итальянка в латексном красном костюме, закрывающем лишь промежность и грудь, с рожками, хво­стиком и трезубцем. Она уж было открыла рот, чтобы выдать заученную похотливую реплику или как-то прокомментировать тот факт, что гостей было аж двое, как Хосок выдал то, на что хватило его словарного запаса:       — Tuo capo…*       Девушка явно не поняла, о чём идёт речь и даже испугалась. Хосок подключил английский:       — We need… Блять, — фыркнул он, когда услышал насмешку со стороны Юнги.       Вдруг позади девушки распахнулась дверь и в комнату ворвался парень с ярко-розовыми волосами:       — Tesoro, sono venuti da noi*, — сказал Чимин, мягко отводя девушку в сторону.       — Какие люди! — поприветствовал Хосок старого приятеля.       — Милости прошу к нашему шалашу! Он в бильярдной, — сказал Чимин бегло и снова исчез за дверью. Парни направились за ним.       — Тэхён тоже здесь? — поинтересовался Юнги.       — Да, меня оторвали как раз от партии!       — Тогда возникает резонный вопрос — в чём такая необходимость срывать нас с места, если у БиБи тут целая гвардия, — почти раздражённо выдал Хосок.       — Это уж вопрос не ко мне, приятель, — пожал плечами Чимин. — Кстати, подтяни свой итальянский, а то даже на отсос не договоришься.       Хосок прикусил изнутри щёку от раздражения, Юнги бросил в его сторону выразительный взгляд.       Чимин открыл дверь, впустил гостей и тут же вернулся к партии в бильярд.       Джун сидел на красном, обшитом бархатом диване и курил кубинскую сигару, наполняя комнату приятно пахнущим дымком. Он стал порядком крупнее за последнее время: он набрал в весе — прибавилось мускулатуры, черты лица ещё более огрубели, кожа подзагоре­ла и, кажется, на ней прибавилось татуировок. А одет он был отнюдь не так, как подобает устрашающей главе мафии: в махровом красном халате, белой майке, кислотно-зелёных шортах с ананасами и шлёпках из ближайшего сувенирного магазинчика.       — Что кого, БиБи? — прикрикнул Хосок, по-хозяйски плюхаясь в кресло напротив.       — Неужели добрались?       — Мы уж думали отправить за вами кого-нибудь, — из тёмного угла послышался голос Тэхёна. Хосок подмигнул ему и щёлкнул пальцами в знак приветствия.       Юнги сдержанно сел рядом с Хосоком, сложив руки на груди.       — Как вам Италия? — спросил Джун, а затем прижал сигару к губам.       — Отлично, особенно погодка — дома такой не бывает, — не унимался Хосок.       — Э-эх, я тут обычно только по работе бываю, но надо бы купить апартаменты… Подумываю о городах Ривьеры, что скажете?       — Как хочешь, — бесстрастно ответил Юнги и потупил взгляд в пол.       — Или может рвануть на Ямайку? — продолжал Намджун рассуждать вслух.       — О, любишь Боба Марли? Классный чел, отличные песни писал, знаешь, ха-ха! — В Хосоке всё ещё бурлила энергия от вынюханного кокса.       — Ближе к делу, — оборвал разговор Юнги.       — Вот за что люблю нашу Кису, так это за деловую хватку! — сказал Джун и прокашлялся. — Так вот… Тут замаячил недавно один хрен и его надо бы устранить. Мелкая сошка, я бы и не обратил внимания, если бы этот мудак не спёр у меня товар совсем недавно — чистый кокаин, не разбавленный! Но это только первый его «подвиг». Затем он отгрохал казино в Сен-Венсане и стал перетягивать моих клиентов. Теперь эта сука тянет свои лапища к моим заведениям, к моим девочкам!       — Нужно быть очень смелым, чтобы переходить дорогу Ким Намджуну, — ухмыльнулся Хосок.       — Он молодой?       — Не особо, но набирает влияние, — внёс свою лепту Чимин.       — Заявляет, что «перекупит» у нас полицию и прихлопнет, как мух. Крайне наглый тип. Наглый и самонадеянный, — добавил Тэхён, поправ­ляя пучок на голове.       — Главное то, что он сейчас здесь, отдыхает на своей вилле, — заключил Намджун.       — Что от нас требуется? — спросил Юнги. — Напугать его?       — Ха, если бы я хотел его напугать, я бы отправил этих миньонов, — он ткнул большим пальцем в сторону Тэ и Чимина. — А мне нужно, чтобы вы грохнули его. А после убийства я предоставляю вам полную свободу действий: можете ограбить и разгромить всё. Пусть все узнают, что бывает, когда переходишь дорогу Ким Намджуну.       — Знаешь, я тут прикинул… — заговорил вдруг Хосок. — Не много ли работёнки для нашего дуэта? Охрана наружная, внутренняя, персонал — не обойдётся без заложников явно. К тому же там могут быть женщины, а тут, ты помнишь, принципы.       — Зайка уже там, — сказал Чимин.       — Погоди…       — Мне же нужно было вас как-то вывести, — просиял Джун.       — БиБи, ну ты и жук! — рассмеялся Хосок.       — Что там с Зайкой? — непоколебимо спросил Юнги.       — Он очистит нужную вам часть дома, — ответил Чимин.       — Вы знаете, как действует Гукки — выводит из строя всех по очереди. Но вот в чём несчастье: процесс может затянуться, а он довольно из­нурителен, — сказал Джун и выпустил облако дыма. — Таким образом задача лежит на тебе, Юнги. Подстрелить охрану быстро и незаметно, если Зайка где-то подведёт.       — Что же до меня? — с кислой миной спросил Хосок.       — Ты прикончишь этого ублюдка.       — Итого мы действуем втроём? — подытожил Юнги.       — Получается, что да, но эта парочка ждёт вас на тачках. Гук уедет первым. Будут проблемы — Минни на связи.       — Имя и сколько дашь за него, — коротко бросил Юнги.       — Ненасытная Киса, — улыбнулся Хосок дьявольски.       Джун присвистнул Тэхёну, тот всучил боссу бумажку. На ней Джун начеркал сумму и вызывающе изогнул бровь.       — Плюс вы свободны на весь оставшийся отпуск, — тихо добавил Намджун.       — Устраивает Кису столько? — поинтересовался Хосок.       — Берём.       — Отлично, его имя Лоренцо Риччи и с этого момента, ребята, он — ваша цель.       — Знаешь, БиБи, у нас ведь совсем нет снаряжения… Как-никак, мы были в отпуске, а тут такое внезапное дело…       — Нет проблем, Минни проводит вас, — улыбнулся Джун. Юнги сразу поднялся с кресла, за ним хвостиком исчез и Хосок.       В комнате повисло молчание. Джун докурил, достал портсигар и стал раскуривать следующую сигару. На секунду в его голове промелькнула мысль: «А не позвать ли девочек?» — но всего на секунду.       — Слушай, как думаешь, а они педики? — спросил вдруг Тэхён. Джун взглянул на него вопросительно, явно ожидая увидеть в лице спросив­шего хотя бы долю шутки.       — Сто процентов, — бросил Джун, как только не заметил этого.       — Хе, а кто сверху?       Намджун вытаращил глаза, будто спрашивая: «Ты совсем дебил?» — но рот выдал следующее:       — А тебя ебёт?       — Да, что-то я совсем…       Следующие несколько часов пришлось проводить в ожидании. Намджун, то ли от своей забывчивости (коей у него и в помине не было), то ли от собственной лукавости забыл упомянуть, что у Лоренцо большая семья и очень плодовитые родственнички, которые собра­лись на вилле по случаю какого-то праздника. Вся наружная территория была забита людьми: толстые старички в дорогих костюмах с уве­систыми дорогими крестами на шеях, их спутницы — старушонки с высокими причёсками или недалёкие третьи или четвёртые по счёту молодые жены, уставшие мамаши с грустно повисшими послеродовыми брюшками, чернявые карапузы и плачущие девочки в платьях прин­цесс. Все они веселились, слушали музыку, пробовали закуски и распивали уже которую бутылку шампанского. Но по долгу службы Юнги был вынужден лишь наблюдать за развлечением богачей с высоты соседнего трёхэтажного здания, которое любезно снял Намджун, чтобы Кисе было удобнее работать.       «Вот так помог», — подумал Юнги про себя, отпивая яблочный сок из пакета.       — Как дела у Кисы? — зашуршала рация, прикреплённая к нагрудному карману куртки.       — Закрой рот, я ещё смотрю, — фыркнул Юнги неприветливо. Действительно, люди в толпе не походили на ту фотографию, что предоставил им Намджун. Лоренцо Риччи был пятидесяти пяти летним итальянцем с типичными для этой национальности чертами: крючковатым но­сом, крупной нижней челюстью, карими глазами и чёрными волосами, разве что (в силу возраста) — с проседью. Помимо этого Лоренцо часто путешествовал, а потому мог выделяться «неестественным» загаром, поскольку вроде пользовался соляриями и автозагаром.       — Хорошо, Киса. Зайка?       Чонгук оставил вопрос Хосока без ответа. Вдруг Юнги заприметил на горизонте некоторые изменения; на втором этаже откры­лось окно, выходящее на крышу небольшой террасы, где сейчас, благо, не было никого. Вскоре из окна вылез чёрный крупный силуэт и запрокинул голову, вглядываясь в крышу дома напротив. Юнги заметил в характерном сложении тела Чонгука.       — Ребят, как думаете, как скоро на семейном мероприятии итальянцев заметят корейца, который даже не пытается говорить на итальянском? — снова послышался из рации голос Хосока. — Я это к тому, что…       — Захлопнись, — сказал Юнги уже серьёзно — так, что Хосок больше не пикнул.       Тем временем Зайка — как бы это забавно ни звучало — спустился с крыши вниз, словно паук, затем снова глянул в сторону Юнги, подал знак рукой и скрылся за домом. Юнги направил винтовку в то место, где стоял Гук, и внимательно посмотрел в прицел — воз­можно, Зайка привёл даже не Лоренцо, но, раз уж посчитал нужным, то и это небольшое поручение выполнить стоит.       К окну второго этажа подошёл высокий человек с бритой головой. Юнги злобно улыбнулся и отпил ещё немного сока.       «Иди сюда, маленький, иди сюда, » — кружилось в его голове и, по мере приближения этого человека, улыбка на лице Кисы станови­лась шире.       Наконец цель подошла к окну вплотную. Её лицо осветила луна, пускай то было снайперу уже безразлично. Меткий выстрел в лоб, ровно между глаз, — здоровый мужик упал замертво. Выстрел нетихий, однако и недостаточно громкий, чтобы быть замеченным.       Веселье во дворе продолжалось, словно ничего и не случилось — да и пускай эти наивные толстосумы так и думают, предпола­гая, что, каждую щель закрыв охранником, они в безопасности. Пускай…       — Киса убила какого-то ублюдка? — игриво проурчал Хосок в рацию.       — Их было двое, — подал голос наконец Гук.       — Что?       — Их было двое, Киса.       — Я видел только одного…       Вдруг череда беспорядочных выстрелов послышалось всё с того же второго этажа. Второй охранник палил во все стороны, види­мо, из дверного проёма, поскольку Юнги не видел его. Очевидно, дурень подумал, что убийца ещё внутри.       — Что этот идиот делает? — не сдержал смешка Юнги.       — Большая проблема, если таким образом он привлечёт внимание, — сказал Гук.       — … уже привлёк, — тихо прошептал Хосок. — Вся толпа смотрит на дом.       — Блядство! — выругался Юнги.       — Убей его, Киса, — добавил Зайка с холодом в голосе.       — Легко сказать! Я не вижу его! Не буду же я палить в стену?       — Мне это уже безразлично. Тут на втором этаже в каждой комнате уже по трупу. Добейте этого и Лоренцо, а моя работа здесь окончена, — су­рово выдал Гук и связь оборвалась.       — Что ж… Похоже мы одни, Киса, — сказал Хосок с некоторым облегчением в голосе. — Готов потанцевать?       Юнги не сказал ни слова и только продолжал смотреть на окна второго этажа. Краем глаза он заметил, как отъехала машина Тэхё­на — вот теперь уж точно, работа Зайки окончена.       Вдруг Юнги заметил, как на карачках к окнам ползёт тень. В который раз Мин усмехнулся этой наивности и, будто в издёвку, до­пил сок и прицелился. Пуля чиркнула по подоконнику и слегка изменила траекторию, лишь оцарапав охранника. Рефлекторно тот сжался, потом распрямился. Следующий выстрел по макушке и ещё один — для консперации. Да, на этот раз Агуст Ди сделал всё как надо.       — Киса! Киса! — снова послышалось из рации. Юнги молчал. — Кис-кис-кис-кис-кис!       — Что? — почти взбешённо фыркнул снайпер.       — Кажется, я вижу нашего Богатенького Лори.       — Ты уже и ему кличку придумал?       — Я знаю, что у меня крайне богатая фантазия, да, да… Но посмотри!       Юнги перевёл взгляд на толпу.       — Что я должен увидеть?       — По квадрату стоят чувачки при костюмчиках — парочка из них сейчас идут к центру. — Юнги пригляделся, слова Хосока оказались правди­вы. — Вот идёт девка в красном платье — племянница Лори, — посмотри чуть левее от неё.       — Вижу, — сказал Юнги, как только увидел итальянца с несвойственным его нации апельсиново-рыжим загаром. — Что предлагаешь, гений?       — Подождём пока они войдут в дом, а потом наведём шуму, — сказал Хосок, и Юнги даже по голосу услышал, что тот улыбается. — Потом ме­няй место дислокации и мы прикончим Богатенького Лори.       — Ага, — бросил Юнги отчуждённо.       Лоренцо с охраной скрылся в здании. Хосок шёл ближе к краю толпы, но не так, чтобы попасться на глаза охранникам по периметру. Вскоре, когда и он скрылся под козырьком, Юнги показушно громко выстрелил поверх голов. Амбалы по краям толпы всполошились, схватились за оружие, стали оглядываться по сторонам, а кто-то особо умный начал палить в воздух. Закричали женщины, завизжали и заплакали дети, мужчи­ны, опасаясь за свою шкуру, разбежались в разные стороны, совсем позабыв о семьях. Юнги не мог скрыть своего восторга; смял опу­стошённую коробку сока и принялся за любимую работу. Пять из шести! Это почти как стрелять по банкам, разве что шуму немного больше.       Гости, чей вечер был почти сказочным, были готовы проклинать его. Многие пытались убежать, и Юнги их не трогал. Некоторые, рыдая, легли на траву, закрыли голову руками… Они тоже Юнги были неинтересны — лишний шум. Ура! Шестой бугарь прикончен.       Лоренцо Риччи — какой наивный — даже не заметил, что дверь ему открыл не швейцар, а его личный телохранитель. А захлоп­нул за ним её некий парень азиатской внешности с жуликоватой улыбкой и выгоревшими рыжими волосами. Сразу после этого на улице прогремели несколько выстрелов. Лоренцо подпрыгнул, обернулся, но на лице парня не появилось ни капельки сочувствия или даже страха.       — Ratto! * — завопил он и два телохранителя схватились за пушки. Три выстрела — Хосок увернулся от каждого, вытащил два алюминиевых Дезерта* и «нейтрализовал» угрозу. Лоренцо Риччи остался один на один с хладнокровным убийцей.       — Неприлично так встречать гостей, — сказал Хосок, немного отдышавшись.       — Non avvicinarti! Se vuoi vivere, vattene! * — угрожающе крикнул Лоренцо, хватаясь за пояс.       — Ты наивно предполагаешь, что я не знаю, что ты достанешь пушку?       — Non capisco! *        — Да что тут церемониться?! — взорвался Хосок и несколько раз выстрелил. Три выстрела прогремело в ответ — все мимо, но от грохота за­звенело в ушах.       Лоренцо открыл глаза и в них появился страх и недоумение: он ожидал, что после его действий Хосок в следующую секунду превратится в кровавое решето, и тогда уж Риччи придётся волноваться лишь о покупке нового ковра и очистке дверей от ошмётков мозга. Но не последовало ни криков, ни града пуль… Затишье.       — Раз, два, три… — прошептал Хосок под нос. — Беги!       — Bastardo! — прорычал Богатенький Лори и рванул к лестнице, безнадёжно пытаясь отстреляться. Хосок мог бы запросто закончить всё здесь и сейчас, но игра намечалась интересная, и он не хотел упустить шанса лишний раз повеселиться. Выстрел. Лоренцо взвыл на середине пути — пуля попала ему в плечо. Оружие выскользнуло из пальцев. Риччи скрючился и, словно собака, в чьей лапе застрял осколок стекла, побежал на трёх конечностях вверх по лестнице. Хосок хохотал в голос, будто ничего ве­селее в жизни и не видел.       — Вперёд, вперёд! — кричал он, присвистывая. Несколько раз он палил по колоннам: пули «въедались» в них, оставляя за собой вмятины и пау­тинки из трещин. Лоренцо при грохоте каждого выстрела вздрагивал, захлёбывался в очередном вздохе, сжимался, но всё ещё пытал­ся убежать. В нём теплилась надежда, будто сейчас он достанет новую пушку и прикончит этого рыжего ублюдка. Ещё совсем немного, со­всем чуть-чуть…       Лоренцо дополз до второго этажа. Он раскраснелся, лицо его покрыли мелкие капли пота, некогда белоснежная рубашка с накрах­маленным воротничком приобрела бардовый цвет и неприятно липла к коже. Да, этот рыжий ублюдок расплатится за содеянное. Осталось только дойти… Кстати, где он? Лоренцо с опаской заглянул в щель между каплеобразными колоннами, но на прежнем месте его было не найти — пустота. Но это пугало ещё больше: этот ублюдок мог оказаться где угодно.       — Bastardo! — прошипел Лоренцо, стиснув зубы. — Bastardi pigri! Dove sono tutti? Uccidilo! *       Никто не ответил. Лоренцо подкрался к одной из спален и осторожно приоткрыл дверь. Глаза его стали шире в несколько раз. Открывшаяся картина была чудовищна в своей жестокости. Два здоровых мужика валялись на полу, кровь спеклась на густых чёрных волосах. Один сидел за женским туалетным столиком с разбитым зеркалом, а его осколок торчал из затылка. Четвёртый валялся на кровати, набитый пухом, словно тряпичная кукла. Нет, это не мог сделать один человек! Всего четыре — больше быть не может.       Лоренцо добежал до следующей комнаты, но и там ситуация была та же: пятеро, все до единого мертвы.       — Dove sono tutti? Dove sono tutti? — дрожащим голосом звал Лоренцо, распахивая все двери на пути. В каждой комнате его встречали безразличные трупы его охранников. Прислуга не отзывалась, её не было нигде. Лоренцо здесь один… Один на один с действительно страшным манья­ком.       Он не собирался так быстро сдаваться. Он сам Лоренцо Риччи, успешно ворвавшийся не так давно в круги криминальных автори­тетов. Его бизнес набирает обороты! Какой-то рыжий ублюдок не сможет сломать его империю. Империю Риччи!       С плеча Лоренцо вынес дверь в свою личную спальню и огляделся: никаких трупов, следов погрома, присутствия кого-либо… Пусто. Неужели сам Господь помиловал душу Лоренцо Риччи и дал ему шанс? Мужчина на секунду вознёс глаза к небу, сложил руки как в молитве и несколько раз поблагодарил Господа. Затем снова упал на четвереньки и дополз до тайника, где храни­лось оружие.       — Ciao, — чужое горячее дыхание опалило его ухо. Холодное лезвие приставили к шее. — Заставил же ты меня побегать, amico…       — No per favore, — попросил Лоренцо вдруг совсем слёзно. — Per favore, per favore! Per l’amor di Dio!       — Лори, я ничего не понимаю, про… — Хосок не успел договорить, как Лоренцо опустил голову и что есть сил ударил парня макушкой в под­бородок, вывернулся из хватки и направил ствол в его сторону, самодовольно хохоча.       — Morire! * — заорал он, пальцем цепляясь за курок.       «Бах! Бах! Бах!» — прогремело три выстрела. С глухим звуком упал наземь труп, нимбом вокруг его головы растеклась кровь.       — Киса! — воскликнул Хосок, с восторженной улыбкой оборачиваясь в сторону стрелявшего.       — Агуст Ди! — поправил Юнги раздражённо и помог партнёру подняться. — Ты слишком любишь шоу. Вот опоздал бы я…       — Киса, не злись, — улыбнулся Хо, притягивая парня к себе за талию. — Я просто знаю, что могу положиться на свою Кису.       — Треть выручки моя — ты нихера не сделал и чуть не отбросил коньки, — нравоучительно сказал Юнги и стряхнул с себя руки.       — Да ладно, я просто хотел сказать что-то типа: «Ciao da Namjoon». Представь, какое смятение было бы у него в глазах! Прям как в блокба­стерах.       — Да, смятение в глазах придурка и дырка в голове, понимаю, — саркастично заявил Юнги, безразлично оглядывая распластавшийся на полу труп.       — Бука! — фыркнул Хо. С полминуты они простояли в тишине. — Знаешь, с этого ракурса он выглядит даже забавно. Может сделаем какую-нибудь смешную позу и замутим селфи?       — Ты идиот?       — Да ладно, всего одна циничная шуточка!       — Очень смешно, я кажется обоссался от смеха.       — Слушай, действительно пованивает.       — Так это от жмурика. Он же откинулся.       — Оу… Может, помародёрим и смотаемся?       — Да, надо рвать когти.       Больше не обращая на труп ни секунды внимания они ворвались в комнату. Первым делом Юнги завалился на кровать и вытянул­ся во весь рост. Матрас показался ему слишком твёрдым.       — Ортопедический матрас для старичков? — усмехнулся парень, немного ёжась. — Хоуп, дай-ка мне нож!       — Уж не думал, что мы наедине общаемся кличками, Киса, — улыбнулся Хосок и швырнул Юнги нож. Киса слез с кровати, сдёрнул одеяло и подушки, проткнул матрас у изголовья и провёл продольную линию до самого конца. Так широко он никогда не улыбался — лицо вот-вот треснет.       — Он чёртов кретин! Хоуп, этот Лори — сраный идиот!       — Что там? — спросил Хосок, отвлекаясь от шкафа, в котором он рылся до этого.       Юнги сунул руку под простыню и разодранный матрас и вытащил пачку зелёных шуршащих купюр.       — Деньги, — с горящими глазами заявил Юнги.       — Доллары? — Хосок подбежал, тоже сунул руку и достал стопку фиолетовых купюр — пятисотки евро. — Ха-ха, он действительно кретин!       — Думаешь, есть здесь подвох?       — Даже если и есть, то Лори сдох. Бери, сколько можешь унести!       Хосок бросил на кровать два чемодана, Юнги стал заталкивать деньги. Хоуп пошёл в ванну. Поначалу его удивило, что у мужика собственный туалетный столик с зеркалом, украшенном лампочками, — точно в комнату девочки-подростка, не иначе, однако затем стал рыться в ящиках и всё стало куда яснее. Первым делом его привлекла чёрная коробочка. Откинув крышку, он увидел что-то типа пудры, вот только порошок был какой-то пошкрябанный и слишком белый для обычной пудры. Хосок соскрёб немного порошка и поднёс к носу.       — Кокс! — крикнул он Юнги.       — Охренеть, — бросил тот и защёлкнул первый чемодан.       Затем Хосок прощупал все ящики изнутри, но ничего не нашёл. Пригляделся снаружи — никаких рычажков, дырок, кнопок…       — Будем по-старинке…       Кулаком парень треснул по дну ящика и там заметил несколько пакетиков. Вытряхнул все и снова залился смехом. С остальными ящиками проделал то же.       — Киса, нужны ещё сумки!       — Зачем?       — Тут ебучий склад наркоты!       — Кретин, — расхохотался и Юнги.       Когда комната была обчищена, парни спустились по крышам к тачке Чимина, бросили сумки в багажник и сами завалились в са­лон на задние сиденья.       — Мы остаёмся в Риме! — хором заявили они. Чимин лишь слегка покосился в их сторону и выехал со двора.       — Вы же не натворили делов? — изогнул бровь водитель, постепенно нажимая на газ.       — Смотря что ты считаешь за «дела», — усмехнулся Юнги.       — Не суть, — отрезал Минни. — Я гляжу, много собрали.       — Достаточно. Хосок?       Тот уже открыл пудренницу и стал соскребать на зеркальце кокаин.       — Будешь?       — Придурок.       — Мило, — бросил Чимин саркастически, снова переводя взгляд на дорогу. Хосок за спиной уже скручивал купюру. — Куда мне вас везти в та­ком случае?       — Давайте в вашу блядушню. Сегодня будем веселиться всю ночь! — громко заявил Хосок, за что получил локтем под ребро.       — Думаю, переночуем там, а утром вернёмся к себе, — объяснил Юнги.       — Вы держите «Inferno» за какую-то гостиницу? Или хотите заказать девочек? — с последними словами Чимин покосился на Хосока, который был куда более увлечён дорожками.       — Просто комната на ночь. Мы всё оплатим.       — Странные вы…       — Мы же всё равно повеселимся, да, детка? — Хосок не уследил за языком и столкнулся с ядовитым взглядом Юнги. Осознав свою ошибку, парень глянул в сторону Чимина, но тот, к счастью, не обратил внимания.       — Все свои планы расскажешь, как только мы приедем. Чимин не наш личный извозчик, — сказал Юнги с интонацией, с какой матери обычно говорят своим детям «поговорим дома».       — Как скажешь, Киса.       Намджун любезно предоставил приятелям комнату рядом с бильярдной, где иногда отдыхал и работал сам; хотя последнее крайне сомнительно, потому что атмосфера в комнатке царила отнюдь не рабочая. По центру комнаты стояла огромная кровать с водяным матра­сом, которую при желании можно было зашторить. Рядом примостили две тумбочки, содержимое которых может обойтись без лишних объ­яснений. Освещение регулировалось, но на постоянке, видимо, был красный и фиолетовый. На стенах висели картины невпопад: тут японская нечисть на фоне сношающейся парочки, тут девять кругов ада символично выстраиваются вверх — ближе и ближе к небу, но всё равно падают, — как бы это цинично ни звучало — точь-в-точь как Пизанская башня; тут женщина в крайне откровенном наряде скачет на чёр­ном коне с горящими глазами, причём стиль рисовки прямиком с картин, популярных в США девяностых.       — Бредятина, — фыркнул Юнги, заталкивая чемоданы под кровать.       — С каких пор ты ценишь искусство, детка? — спросил Хосок с хитрой улыбкой и плюхнулся на диван, ноги закидывая на кофейный столик.       — Ещё раз ты назовёшь меня деткой на людях — на месте Лоренцо окажешься ты, усёк? И я не промахнусь — рука не дрогнет.       — Я знаю — детка никогда не промахивается. Прости, я чуточку забылся. Чимин даже не предал этому значения — вот увидишь.       Юнги уставился на Хосока осуждающе, но тот уже залип в свой телефон. В голове у Юнги уже зрел план, как он всечёт этому ры­жему засранцу, стоит ему только оторваться от смартфона.       — Не злись, детка, — сказал Хосок совершенно спокойно, не отрывая взгляда от мобильника.       — Мог бы хоть говорить со мной, а не со своей шайтан-машинкой.       — Я ищу нам планы на вечер. Не хочешь оттянуться в клубе? Сегодня всю ночь неоновая вечеринка.       — Тебе что, шестнадцать?       — Мимо, двадцать пять, — щёлкнув пальцами, бросил Хо.       — Вот именно. Я никуда не собираюсь — я ложусь спать, а завтра мы возвращаемся в отель и сидим там до конца отпуска. Хер знает, чем ты там будешь заниматься, мне уже наплевать: можешь загорать до хрустящей корочки. Но в следующий раз мы едем в Лондон, усёк?       — Воу-воу, детка! — Хосок от удивления аж оторвался от голубого экранчика. — Ты чего?       — Я не жрал весь день, у меня сраный отходняк и я готов тебя убить. Просто, знаешь ли, я не нюхаю при первой же возможности и стараюсь следить за языком, в отличии от некоторых. Ты же ебучий Хоуп, тебе насрать на внимательность, тебе не нужно выслеживать сраных амба­лов и стрелять им в бошки — ты любишь шоу! А так, впрочем, да, я ничего.       Хосок отложил телефон в сторону и, под напором горящего взгляда Юнги, подошёл к парню и аккуратно прижал его к груди. В нос тому ударил терпкий запах пота и горьковатый — сигарет.       — Ты всегда такой нервный. Тебе стоит отдохнуть, детка, — пробурчал Хосок куда-то в макушку.       — Отдохнёшь с тобой…       — Давай съездим на ту вечеринку? Утром вернёмся в отель. Следующий отпуск проведём где ты захочешь. Может… Амстердам?       — Может, — сказал Юнги тихо — расслабился. — Поехали, куда ты там хотел…       Они закинулись таблетками, которые нашли у Лоренцо. Настроение Юнги явно улучшилось, но напряжение не пропало. Хо­сок был нужен ему как никто и никогда в жизни — так нуждается только младенец в заботе матери. Казалось, стоит Хо хоть на мгновение отпустить его руку, и Юнги провалится под землю, в неизвестность. Но, оглядываясь по сторонам, неизвестность уже не казалось такой страшной: небесный купол разрушался, надвигался на них, звёзды вспыхивали, пылали, сыпались огненным дождём, но, к счастью, не до­стигали их; но страшно было как никогда — так страшно, наверное, было разве что динозаврам, когда на них летел раскалённый шар, несу­щий смерть. Юнги скалился и почти плакал, чувствовал себя до жути осиротело, но в то же время светился от счастья. Это боль. Это радость. Это транс. Это Хосок. Его рука.       Они добрались до клуба. Неоновая надпись отсвечивала, розовые гротескные блики вытягивались и заваливались вправо, словно выстроенные в одну линию домино. Юнги сжал ладонь Хосока крепче и до него донёсся собственный жалобный голос:       — Вниз…       Они спустились в чёрный тоннель, темнота поглощала в себя весь свет, все звуки — всё, — сворачивалась в трубочку, соломинку, через которую ещё утром они нюхали кокаин…       — Мне страшно, — как из-под толщи воды услышал Юнги свой голос.       — Не бойся, детка, — сказал Хосок так ласково, так тепло, так нежно; слова его были, как парное молоко. Его рука стала продолжением руки Юнги, они стали одним целым, в этом он был уверен.       Открылась дверь. В глаза ударил синий свет. Всё это ложь о белом свете в конце тоннеля — он именно синий, никакой иначе, Юнги в эту минуту готов был поспорить с любым, кто был бы несогласен с его убеждениями.       Они вынырнули из темноты и открывшуюся перед ними картину можно было бы назвать слиянием Ада и Рая, жизнью Мирской — странной, двойственной, но в ту минуту самой дорогой. Вокруг было множество людей, кружащих в танце, будто сношаясь в бесконеч­ной оргии. Лица их пылали и сияли, но не от пота и жара, а от ярких неоновых красок — зеленовато-жёлтых, ярко-голубых, запредельно рыжих, травянисто-зелёных и розовато-алых. На чьих-то лицах краски было больше, она мешалась, создавала странные узоры, напоминаю­щие жуткие морды тех японских дьяволов с картин в их комнате для ночлега.       Вдруг кто-то схватил Юнги за плечо. Это был не Хосок, Юнги ясно отличал тепло его руки от тепла чужого. Кто это? Как кто-то кроме Хосока мог посметь прикоснуться к нему? Где Хосок? Почему он позволяет кому-то прикасаться к Юнги? Это неправильно! Это пиз­дец как неправильно!       Чьи-то руки схватили Юнги за шею. Его хотят убить! Удушить! Где Хосок?       Но нет, пальцы ослабили хватку, мазнули ярко-жёлтой краской по ключицам, особенно очертили ямку, скользнули выше рыжей, подчеркнули линию челюсти. Юнги распахнул глаза в удивлении: красивая итальянка с мушкой над губой и добрыми медово-карими глаза­ми глядела на него, как ангел. Ещё парой движений она выделила нос и скулы, а затем исчезла в толпе, будто и не было её здесь, а Юнги лишь привиделся на короткий миг её призрак.       — Хосок? — почти беззвучно позвал Юнги, но Хосок, кажется, услышал его. Он обернулся, улыбка его засияла. Юнги почувствовал знакомое тепло: парень положил руку ему на щёку и оставил голубой отпечаток ладони, на другой щеке — три линии, ползущие по траектории его пальцев.       — Прикоснись ко мне, — сказал Хосок, сомкнувшись с Юнги лбами. На его щеках светились два жёлтых отпечатка чьих-то ладоней, на лбу — ярко-красное пятнышко, как у индийской женщины.       Юнги поднёс руку к лицу парня и, что стало удивлением для него самого, заметил, что она была алой. Большим пальцем он провёл по нижней губе Хосока, затем, немного криво, — по верхней, задевая крохотную родинку на ней. Указательным пальцем чиркнул по курносо­му носику, щедро мазнув по самому кончику, на крыльях — совсем немного. Хосок был красив как никто в этой чёртовой толпе, он был прекрасен, великолепен. Юнги буквально чувствовал, как он тает, словно свеча, от жаркой любви к этому несносному человеку. В это мгно­вение его окончательно повергла уверенность, что никто в жизни не может полюбить Хосока, как любит его он. Никто. Никогда.       — Готов? — спросил Хо, заглядывая Юнги в глаза.       — Всегда, — сказал Юнги, не думая ни секунды. Он слабо понимал, что будет сейчас происходить; согласился бы даже в том случае, если бы Хосок предложил продать его задницу первому встречному за бесценок.       Не расцепляя рук, парни проследовали в эпицентр человеческой бури. Юнги плыл в пространстве, дьявольские лица проскольза­ли мимо, их черты, замаскированные под слоем неоновой косметики, ускользали или мешались между собой, образуя в памяти какие-то странные, совсем новые лица. Чужие сухие руки чиркали по коже, заставляя тело содрогнуться от зябкого ощущения. Это было схоже с сек­суальной пыткой вроде асфиксии или почти болезненного оттягивания оргазма: Юнги чувствовал дискомфорт, но тот граничил с высшей степенью наслаждения. Сладкое, но мучительное предвкушение дичайшей разрядки жалило, как оса, варило заживо, словно грешников в адском котле. Действительно, это место — Преисподняя. Это место — Рай. Эти люди, поглощённые ритмичным совокуплением, — именуе­мым танцем, — этим извращённым видом морально-физического каннибализма, — именуемым любовью, — они все — дьяволы; они — ангелы; они — грешники и они же — святее всех святых. Они — отвратительны. Они — прекрасны. Хотелось убежать. Хотелось остаться.       Эта чудная блевотная музыка в какой-то момент захватила всё внимание Юнги. Он буквально захлебнулся в этой дьявольски бо­жественной мелодии. Каждой клеточкой своего бренного невесомого тела он ощущал исходящие откуда-то с потолка вибрации, чувствовал, как накрывает их музыкальный купол, очертания которого расходились концентрическими кругами. Эти люди — эти ублюдки — подчиня­лись музыке, как их блядскому Господу, неосознанно выстраивались в странного рода хоровод и продолжали празднество Содома.       Синий свет начинал слепить глаза. Юнги жмурился — всё становилось красным: как освещение в их комнате на этот вечер, как кровь Лоренцо Риччи, нимбом расползающейся вокруг его тупой итальянской башки, как краска на ладони Юнги, точка на лбу Хосока, словно лазер на прицеле. Ужас. Ужас.Ужасужасужас…       Нет, надо бежать! Здесь нет покоя — в этом ужасном мире. Нужно работать, чтобы потом отдыхать; нужно сейчас же выполнить задание — убить Лоренцо. Постойте, нет! Лоренцо уже убит! Кто же прострелил ему голову трижды? Почему его труп пляшет в толпе — в Преисподней, на балу с самими ангелами? Почему в нос бьёт запах мочи? Кто убил Лоренцо? Кто? Кто?КТО?       Постойте, это сделал Юнги! Вот же, труп Лоренцо лежит под их кроватью, а вокруг его головы расплывается алый нимб крови — неоново-алой, как пятно на лбу Хосока, как лазерный прицел…       — Мне страшно! Мне страшно, Хосок! Мне страшно! — взвыл Юнги, цепляясь за ворот его футболки. Из глаз брызнули слёзы — никогда Юнги не чувствовал себя настолько осиротело, никогда ему не было настолько плохо, — нет, это хуже, чем плохо, всё происходящее даже больше чем хуёво.       Вдруг тепло окутало Юнги со всех сторон: родной, привычный терпкий запах пота и горьковатый — сигарет, распалённый этими проклятыми танцами, ударил в нос — и чёрт, как Юнги был счастлив учуять его сейчас, впитать каждой порой, дать проникнуть ему в кожу, под кожу, в каждую клеточку, в каждый атом. Никто не полюбит Хосока так, как любит его Юнги. Никто.Никогда.       Треснула под пальцами чужая футболка. Грудь Хосока была оголена. Юнги провёл по ней рукой, потёрся щекой, губами прижался к соску, как младенец к груди матери.       — Детка, — хриплый голос Хосока Юнги услышал прямо над ухом. И блять, он чертовски нуждался в этом. Ничего роднее он не слышал в жизни и не услышит никогда — в этом он убедился в ту же минуту. Никто не полюбит его Хосока так, как любит его он. И Хосок не полю­бит никого, как он любит Юнги. Никого.Никогда.       Хосок освободил вторую руку из крепкой хватки — его ладонь буквально выскользнула, словно её и не сжимали до хруста костя­шек — аккуратно, но щекотно провёл кончиками пальцев несколько голубых линий вдоль по шее, очертив кадык, поднимаясь до челюсти и стискивая по-детски мягкие щёки. Рефлекторно Юнги прикрыл веки, но ресницы его подрагивали, словно искусный шарлатан ввёл его в транс, чтобы обчистить. Хосок напористо прижался губами к его устам.       Пропал страх. Пропал ужас. Пропал весь бред. Концентрический звуковой купол рухнул, люди будто освободились от его чар, будто неожиданно осознав, что всё это время состояли в секте, основная идея которой — поклонение адской мелодии. Всё в одну секунду стало чисто и ясно, как безоблачное небо. Краски углубили свой цвет, стали сочнее и ярче. Вернулось возбуждение, отзывающееся покалы­ванием на кончиках пальцев и щекоткой в носу. Юнги почувствовал невероятное облегчение — настоящий, неподдельный оргазм, разрядку, какую не испытаешь ни при одной сексуальной стимуляции. Его щёки и уши пылали, виски уже давно стали влажными; он рыдал, обиль­но, как ребёнок, потерявшийся посреди огромного магазина, но слёзы эти были не от горя, а от невозможного, неописуемого счастья; от благодарности Богу или Дьяволу за эти волшебные мгновения — за чувства, за любовь, за Хосока.       А Хосок занял собой всё: он закрывал собой от этих тупых танцующих людей, изгнал преследующего их призрака Лоренцо Риччи, заполонил собой воздух, каждую фальшивую ноту второсортной музычки, а главное — он заполнил собой сердце Юнги. И даже когда он отстранился, его влияние ничуть не отступило.       — Детка, всё в порядке? — спросил он, осторожно придерживая Юнги за затылок. Грудь парня вздымалась и опускалась снова, лицо пылало, руки и ноги пробивала мелкая дрожь, глаза болезненно блестели, да и в целом состояние можно было охарактеризовать, как лихорадочное; однако, несмотря на это, Юнги улыбался — так широко, как только мог. Слабой рукой он попытался притянуть к себе Хосока — тот накло­нился. На самое ухо Юнги прошептал:       — Я люблю тебя.       Далее череда событий странным образом затерялась в памяти, оставив в душе лишь впечатление и неподвижные картинки. Как вспышки из зажигалки, воспоминания неожиданно выстреливали в голове, чтобы затем исчезнуть, потухнуть. Танцы, музы­ка, люди, чья схожесть с людьми терялась пропорционально выпитому, — всё осталось в памяти яркой картинкой. Мешанина из красок и си­нее освещение, по ощущениям, очень скоро остались позади: Юнги утягивало из Рая — к слову, как позже выяснилось, клуб так и называл­ся: «Paradiso», — в черноту тоннеля, откуда они с Хосоком выбрались не так давно; когда крыло ещё не так сильно, а времени было не так мало.       После тоннеля в памяти всплывал кадр из такси: Юнги вцепился в обрывки футболки на Хосоке, как маленький ребёнок за подол матери, жался к его голой груди и время от времени нервозно всхлипывал: ему снова было плохо. Казалось, он уменьшился раз в пять и стал трёхлетним мальчишкой, до слёз боящимся незнакомцев. А таксист казался именно таким человеком — большим и страшным, человеком, которого сто­ит бояться.       Это был типичный итальянец возрастом чуть за пятьдесят, с характерными для этой национальности чертами: крупной нижней челюстью, круглыми карими глазами и чёрными волосами, разве что (в силу возраста) — с проседью. Своими огромными руками он креп­ко держал руль, а потому свет фонарей хорошо очерчивал выступающие на них вены и довольно неестественный рыжий загар. Всю дорогу таксист молчал, но это лишь нагоняло жути.       Вдруг Юнги опомнился. «Нет, этого не может быть,» — успокаивал он себя.       Неожиданно над ухом послышался голос Хосока:       — Come ti chiami? — спросил он, что означало: «Как вас зовут?» Водитель усмехнулся, карие глаза блеснули.       — Lorenzo Ricci, — ответил мужчина.       «Нет,» — подумал про себя Юнги. Это не могло быть правдой.       — Mi chiamo Lorenzo Ricci, — повторил таксист и зловеще засмеялся.       «Нет, — повторял Юнги, — нет! Он мёртв!»       В тот момент таксист обернулся в сторону пассажиров, всё так же громко хохоча. Его лоб провалился, череп был искрошен и тор­чал осколками из-под толстой рыжей кожи. Три аккуратные, распухшие по краям чёрные дырки угрожающе пульсировали, словно человек, что вот-вот извергнет из организма фонтан рвоты.       — Lorenzo Ricci! Mi chiamo Lorenzo Ricci!LORENZO RICCI! — повторял он, как заколдованный, и голос его громыхал со страшной мощью. На последнем выкрике своего имени из трёх дырок на лбу разом брызнула кровь, окрапив лицо Юнги. Она отсвечивала в темноте, была ярко-розового цвета.       «Он мёртв! Он мёртв!Он мёртв! ОН…»       — Он мёртв! — выкрикнул Юнги, подрываясь на постели. Он проснулся в холодном поту и первые пару минут даже не осознавал, где находит­ся.       — Кто, детка? — голос Хосока вырвал его из транса. Юнги обернулся в его сторону.       — Л-Лоренцо Риччи, — сказал он в полной уверенности. Кажется, к нему возвращался рассудок. — Он мёртв?       — Да, детка, он мёртв. Мы раскрошили ему черепушку.       — О-ох, блять, не напоминай, — умоляюще проныл Юнги и закрыл лицо рукой.       — Кошмар приснился? — Юнги поражало, как спокойно Хосок говорил. Спустя пару секунд он почувствовал, как промялся матрас рядом с ним.       — Когда я отключился? — игнорируя заданный ему вопрос, спросил Юнги.       — В такси. Ты такой милый, когда спишь, детка. — Хосок улыбнулся, отнял руку Юнги от лица и поцеловал самые кончики пальцев. Юнги был так благодарен за этот лёгкий жест заботы, что в нём даже не появилось желание выплюнуть это злосчастное: «Заткнись».       — Что за хрень мы сожрали? — получилось слишком плаксиво.       — Какие-то таблетки.       — Выброси их. Уничтожь. Ни в жизнь больше не сожру такой дряни.       — Сильно накрыло?       — Пиздец как накрыло, — фыркнул Юнги, вспылив. — Ты что, не чувствовал это?       — Что? — Хосок подёрнул бровью.       — Ну, эффект этот; как на качелях — туда-сюда. То страх, то эйфория, то опять страх… Нет?       — Я хорошо отдохнул. Видимо, я сожрал что-то другое.       — Не важно. Уничтожь их, эти таблетки!       — Как скажешь, детка, — с мягкой улыбкой на губах сказал Хосок и поцеловал Юнги в мокрый висок.       Юнги устало огляделся по сторонам: всё та же чересчур вычурная комната борделя, помпезное ало-фиолетовое освещение, карти­ны в разных стилях, но всё это выглядело как-то скучно и безжизненно; эпатаж ради эпатажа — не более.       — Может перекусим? Ты же так ничего и не съел за день, — сказал Хосок тихо.       — Не хочу, — бросил Юнги бесцветно.       — Что я могу тогда сделать для тебя, детка?       — Перестать быть таким навязчивым, как минимум, — фыркнул Юнги недружелюбно и ядовито уставился на Хосока.       — Злая детка, — с широкой улыбкой сказал Хо — да, именно таким он любил Юнги: смурным, раздражительным, настоящим.       — Я хочу расслабиться и забыть это дерьмо. Этот ублюдский сон и клуб…       — А в чём дело? Тебе же было хорошо в клубе.       — Какое-то время… — тихо пробурчал Юнги себе под нос, потупив взгляд в пол. — Сейчас мне стыдно за это. Очень. Особенно за твою фут­болку.       Хосок глянул на разодранную футболку и, прикрыв веки, с усмешкой сказал:       — Ничего страшного.       — Ага… — саркастично отозвался Юнги.       Повисла немая пауза.       — Хочешь, мы накуримся? — спросил Хосок, заглядывая Юнги в глаза.       — Читаешь мои мысли.       Парни расположились на диване, страшась прожечь дорогущее постельное бельё на кровати Намджуна. Каждый раз одно и то же: в лице Хосока странноватое напряжение и отчуждённость, гора пакетиков на столике, драные бумажки в ловких длинных пальцах и при­глушённые звуки всего процесса наполнения самокруток травкой и их сворачивания. В этом моменте никогда не было уюта, который присущ обычно повседневной рутине, не было трепета — только голая зависимость, холодное «надо», полное отсутствие чувств. Юнги не любил эти короткие минуты зябкого ожидания, в нём они всегда будили что-то странное. Хосок же в этом случае был как никогда сосредоточен и даже раздражителен; особенно если что-то шло не по плану или получалось не с первого раза. Его не стоило трогать или указывать, как и что делать, потому что тогда он точно взрывался, не взирая на то, на кого падёт его гнев.       — Закончил, — хрипло сказал Хосок. Юнги оторвался от спинки и опёрся локтями о колени. — Конечно, было бы удобнее, если бы у нас был бонг, но… Что имеем, то имеем.       — Угу, — вяло отозвался Юнги, кивая.        Три секунды они просидели в тишине, затем коротко переглянулись между собой и стащили по косяку.       — Есть зажигалка? — всё тем же металлическим голосом задал Юнги вопрос. Хосок сунул руку в карман джинсов и вытащил оттуда старень­кую простенькую белую зажигалку. Чиркнул пару раз, но огонёк не появился.       — Бензин кончается, — сказал Хосок, сконфуженно и несколько злобно улыбаясь. На третий раз вылетела искра и обратилась в крохотный огонёк. С самокрутками в зубах парни придвинулись друг к другу так близко, что чуть не стукнулись лбами. Когда сигареты начали тлеть, Хо тут же прокрутил колёсико и сел на диван, широко расставив ноги. «Да, это жизнь,» — подумал он про себя.       Хосок курил молча, устало разглядывал потолок. Подходящих тем для разговора не находилось, сил на поддержание беседы не хватало, да и Юнги особого интереса не проявлял. Они хотели накуриться — они накурились, остаётся лишь ждать эффекта.       Поначалу тот проявлялся совсем неощутимо: Хосок почувствовал приятное одурение, слегка кружилась голова, так что парень прикрыл веки. В темноте вспыхивали зелёные и фиолетовые огни, расплывались, открывали чёрные-чёрные пасти и сужались до тончайше­го цветного ореола. Тело окутало приятное тепло и еле заметное покалывание на самых кончиках пальцев. Казалось, Хо даже уснул на ми­нутку, но затем проснулся. По лицу расползлась блаженная улыбка.       Прежде чем приложить косяк к губам, Хосок задержал руку перед лицом, пытаясь сконцентрировать взгляд на собственных паль­цах. Это потребовало огромных и, к сожалению, безуспешных усилий; у Хосока даже заболела голова. Скуксившись, парень сделал ко­роткую затяжку и уставился в потолок. Тот плыл, шёл кругами, как гладь озера, куда упал камешек. Постепенно эта рябая поверх­ность стала как бы проваливаться, но в совершенно обратном направлении, — больше всего представшая картина напоминала живот человека при глубоком вдохе.       Потолок всё удалялся и удалялся, высился, расширялся, образуя некий купол. «Наверное, если глянуть чуть подальше, то это бу­дет выглядеть, как водоворот, » — подумал про себя Хосок и глупо улыбнулся своим же мыслям.       Цвета становились глубже и сочнее. Освещение теперь было не просто фиолетовое, а цвета перезрелой сливы с красной мякотью, по цвету больше напоминающей нутро граната, стало больше походить на контрастную тень.       Хосок с усилием опустил голову на грудь и исподлобья глянул на одну из картин на стене. Неожиданно, она приобрела крайне чёткие очертания и как бы оторвалась от стены, отскочила от неё, как лягушка, и задержалась в немом полёте, как призрак. Японские дья­волы в красных масках забегали взглядом по комнате и неожиданно остановили свой взор на Хосоке. На секунду парень испугался, но затем усмехнулся сам себе, ведь дьяволы — ему отнюдь не враги. Когда он понял это, они уже закрыли глаза, впадая в дрёму.       «Никто не увидит, » — подумал Хосок и встал на ноги. Шаги его были нетвёрды, ноги ощущались ватными, не приспособленными к ходьбе, дрожали колени, судорога пронзила икры. Хосок уж подобрался к кровати, как комната растянулась в несколько раз, по габаритам теперь больше напоминая жилой трейлер. Парень повалился на мягкий ворс ковролина и нежно потёрся о него щекой, огладил ладонями, как что-то родное. Хосока пробило на смешок. Он поставил одну руку на кулак и стал растирать костяшками ковролин, чтобы сделать его мягче. Когда рука начала гореть — что уж там, пылать! — не то что его злосчастная зажигалка, — он отдёрнул её с диким хохотом и стал дуть на больное место. Больше не хотелось вставать: ковролин был мягкий.       Юнги выдохнул дым через ноздри, точно дракон. Хосок не видел этого, но мог представить: огромный золотой дракон с когти­стыми лапами, кисточкой на хвосте и вечно отчуждённым лицом Юнги. Именно так.       Внезапно раз в сто возросла решимость и прежние намерения. Он встал на четвереньки, неуклюже отклячив задницу и стал медленно шагать, представляя себя новорождённым детёнышем лани где-то в саванне, за которым из высокой травы наблюдает дикий дра­кон. Так он добрался до кровати и посмотрел вверх: одеяло, как штора, висела от самого купола и до пола, струилась вниз, как горная река. Храбро перебравшись через её поток, врезающийся в пол водопадом, Хосок сунул руку под кровать и дёрнул за ручку один из чемоданов.       — Что ты делаешь? — прорычал из-за спины Юнги. Хосок глянул на него через плечо и рассмеялся. В нём снова появились силы и он одним резким движением закинул чемодан на диван. Юнги нехотя встал и на удивление быстро оказался рядом с парнем.       Хосок почувствовал в лице Юнги настоящее понимание. Утвердившись таким образом в полном доверии и поддержке, Хосок с щелчком откинул застёжку, а затем и крышку чемодана. Им открылся вид на десятки, сотни, едва ли не тысячи дорогих купюр, откуда флегматично глядел на них старина Линкольн.       — Ну что за педик, — фыркнул Юнги с усмешкой. Его шутка показалась крайне уместной, правильной и, что самое главное, остроумной. По­началу лицо Хосока искривилось в неясной улыбчивой гримасе, потом вдруг расслабилось, от чего опустилась нижняя челюсть в немом не­сдерживаемом хохоте, а потом наконец из горла покатил заливистый звонкий смех. Юнги тоже засмеялся чуть позже, будто пьяный.       В приступе неудержимого болезненного веселья, когда живот уже буквально распирало от смеха, ради поддержания шутки Хо схватил чемодан за борта и высыпал всё его содержимое на кровать. Юнги тут же плюхнулся на деньги, стал срывать с пачек резинки и стрелять ими в разные стороны. Хосок грёб зелёные бумажки горстями, прижимал их к лицу, как нечто родное, зарывался в них носом, вню­хивался в этот уже совсем потерянный запашок типографии, впитывая его в себя, как губка. После, горсти он подкидывал над собой, словно ребёнок снег, и прикрывал глаза в блаженстве, когда купюры падали, мягко скользнув по его лицу.       — Мы богаты! Мы сказочно богаты! — восклицал Юнги, выхватывая купюры из этого «деньгопада». — Мы настолько богаты, что можем жрать эти грёбаные деньги! Представляешь, Хосок?       От этих слов Хосок тут же пришёл в ещё больший восторг. Он засмеялся, схватил Юнги за лицо и повалил на матрас. Денежная подушка под ним ухнула, купюры взвились и полетели в разные стороны, и в этом сладостном шуршании парни слились в мокром непри­стойном поцелуе.       Юнги под наркотой всегда превращался во что-то невероятное, необъяснимое и непредсказуемое. Хосок никогда не мог предуга­дать, как переменится настроение парня, если не поведение в корне, — тут уж зависит от дозы. Обыкновенно нелюдимый и скупой на эмоции Юнги, обдолбавшись какой-нибудь отменной дрянью, мог стать самой настоящей душой компании. Будучи ярым противником «телячьих нежностей» после лишней таблетки он мог стать ласковым и послушным, словно котёнок. Точно так же и довольно хладный на эмоции Юнги сейчас каждой клеточкой своего тела выражал обожание и жгучее вожделение.       Юнги согнул ноги в коленях и скрестил лодыжки у Хосока на пояснице, прогибался в спине так, что Хо мог ощущать собствен­ной грудью, как колотится чужое сердце. Узловатыми пальцами Юнги елозил по коже, иногда легонько придушивая шею, иногда зарываясь в волосы — и так до того момента, пока горячие ладони не примостились у Хосока на груди.       Казалось, к Хосоку возвращался рассудок, и парень был уверен, что тому виной лишь Юнги. Потому что Юнги круче любого нар­котика. Ни одна дурь не сравнится и с минутой рядом с ним (на нём, в нём). Этот парень вызывал неописуемое привыкание, — минута его отсутствия становилась ломкой, пыткой, — но, в отличие от всех веществ, которые Хо когда-либо пробовал, действие от этого страшного нарко­тика никогда не уменьшалось и крыло так, что Хосок в жизни не смог бы отказаться от новой «дозы».       Юнги отстранился. Хосок боялся открыть глаза. В его воображении снова вспыхнул образ дракона, возлежащего и сим охраняю­щего своё богатство от человеческих глаз. Мощным золотым хвостом он обвил тело Хосока кольцами и стискивал его, словно питон. Горя­чее, дымное дыхание опаляло несчастному страннику, Хосоку, лицо, шею и грудь. Дракон был взбешён, что жалкий человечишка ворвался в его владения: взгляд его разгорался, почти как пламя где-то в глубине груди, под слоем из жёсткой чешуи. Этим драконом был Юнги — Хо­сок это чувствовал, почти осязал, но лишь на глубине сознания.       С треском на Хосоке разорвалась футболка, став вещью чуть более значительной, чем половая тряпка. Хосок распахнул глаза и из приоткрытых губ вырвался странный нервозный смешок. Глаза Юнги искрились, обжигали одним взором, но в то же время отражали сме­шанную эмоцию страсти и испуга. На лице парня играла блаженная улыбка, но она была фальшивкой; Хосок видел всю правду, всю красно­речивость эмоций Юнги в его глазах. И он видел, что Юнги почти беспомощен, как девственница перед тем, как раскрыться перед ухажёром. В чём же дело? Дракон ранен(?)! Хосок в преимуществе. Он наступает.       Краски вокруг уплотнились, потеряли насыщенность, обратившись в оттенки столь тёмные, что были сравнимы более с чернотой. Вещи потеряли свой объём, смазались в двухмерную картинку, на манер смешения стилей Казимира Малевича, Эдварда Мунка и Пабло Пи­кассо, — вот только в этом блевотном коктейле не осталось и малой доли искусства. Всю красоту впитал в себя Юнги, заостряя внимание лишь на себе, на своих искрящихся, но испуганных глазах.       Хосок резко дёрнул парня на себя и вгрызся ему в шею, как тигр. Юнги издал хриплый полувскрик, но отнюдь не как жест сопро­тивления. Он прогнулся глубже, сводя лопатки, откинул голову назад, обнажая шею. Его волю точно одолели бесы, их тонкие голоски отда­вались в ушах, доводя до безумства. Он под влиянием, во власти чего-то неземного.       Вдруг Хосок бросил его, как куклу. На несколько секунд Юнги застыл в воздухе, словно грешная душа, прикованная к этой бренной земле, обречённая парить между двух миров, но потом наконец упал с хрустящим шорохом купюр. Он плыл в деньгах, как в озере, хватал их, нюхал, прикладывал к щекам; купюры были нежными, как бархат, но в то же время скользкими, как шёлк. Юнги не мог скрыть удоволь­ствия от этих ощущений, а потому растянул губы в улыбке.       Щелчок пряжки ремня прервал его наслаждение. Хосок расстегнул на нём джинсы и задрал футболку до середины груди. Юнги не сопротивлялся и наблюдал за парнем несколько заинтересованно. Голова стала точно свинцовый шар — поднять её стоило больших усилий, но Юнги справился. В гудящей тишине прорезался его собственный хриплый голос:       — Что ты..?       Тут же Хосок отшатнулся, как если бы весь Юнги был из свинца — раскалённого свинца. Хо глянул на парня оценивающе и несколько враждебно исподлобья, потом вдруг дрогнул всем телом, будто за спиной прогремел неожиданный хлопок, и снова накинулся на Юнги, притягивая его к себе за ремень на джинсах. Пряжка звякнула, ударила по пальцам, но Хо отреагировал на неё заторможено и лишь прерывистым выдохом. Длинными пальцами он стал блуждать по телу, но пугало то, что в процессе всего действия его глаза были словно стеклянные — в них не было ни капли чувства, лишь холод и колючесть, будто он скручивал косяк. Наконец его ладонь легла на левый кар­ман джинсов и выудила из них пакетик с кокаином, который они нюхали сегодняшним утром.       — Хоба, что ты делаешь? — повторил Юнги и в его голосе затрезвонили тревожные нотки. Хосок опомнился в ту же секунду, отозвался на го­лос, как женщина на плачь младенца, будто забота о Юнги была заложена где-то на уровне инстинктов. Хо прозрел, его черты смягчились, стали заметны в общей плоской и угловатой атмосфере.       Однако ответа так и не последовало. Юнги терялся в догадках, но в нынешнем состоянии не мог сосредоточить мысли, собрать все предположения в нечто единое и целостное, имеющее смысл. Нечто странное, несложное, забытое и потаённое, точно животные инстинкты, — только это помогало Юнги сохранять рассудок, не потеряться в этом абстрактном мире сумасшедшего. Потому что Юнги бук­вально впадал в безумство, как Алиса в кроличью нору. Потолок всё глубже и глубже прогибался, удалялся от кровати, от них. Свет стано­вился всё более тусклым, медленно угасал, всё вокруг чернело. Обыденные предметы потеряли присущую им форму и объём — всё слилось в одну единую плоскую картину, в шизофренический витраж.       Пуф! В воздухе взвилась белая пыль, как если бы парни исследовали старый чердак и стянули простыню с давно забытой вещи. Пылинки весело закружились в воздухе, заиграли, как снежинки, и снова исчезли. Юнги почти исчез вместе с ними, он снова почувствовал, что проваливается. Он схватился за деньги, те с хрустом смялись в его руках, но удерживали на грани падения. Истерический смех донёсся до Юнги, и смеялся он сам. Дрожа, захлёбываясь от хохота, он из последних сил сминал грёбаные бабки, чтобы не провалиться, чтобы не исчезнуть в темноте, как пыль.       Между пальцев выскользнула одна купюра и с шелестом исчезла в вышине, словно сорвавшийся по осени лист с дерева. И неуж­то Юнги не прав, неужто, как Алиса, провалившаяся в нору, поначалу находился в другой проекции? Может сейчас он не упадёт, а взмоет ввысь? Юнги отпустил. И действительно почувствовал лёгкость, словно закончилась средневековая пытка, когда на беспомощного человека накатывали огромный валун, буквально выдавливающий из людей признание. Тело стало лёгким, без лишних костей и органов — парящий скальп, как воздушный шарик.       Лёгкая щекотка прошлась по животу Юнги. Почти от самого паха до пупка проскользнуло это трепетное чувство. Оно ничем не было схоже с зудом, мягким прикосновением пера или намеренным перебиранием пальцев, но это ощущение резкого, смягчённого на конце предмета Юнги уже точно ощущал однажды. И вот когда этот предмет скользнул вокруг пупка с лёгким присвистом, Юнги распахнул глаза.       Хосок увидел издалека круглое, сплюснутое, румяное лицо парня. Глаза его блестели, словно были покрыты слизистой плёнкой. В них не читалось ни возмущения, ни видимого отказа, ни даже удивления. Казалось, что под слизистой оболочкой и нет ничего вовсе — лишь два чёрных бездонных кратера. И только кривая улыбка, будто уголки губ прикололи булавками, играла на лице.       Хо наклонился и снова прошерудил носом вокруг пупка, вынюхивая остатки кокаина. Затем, словно пустынная змея, кольцами петляющая по раскалённому песку, — с той же осторожностью парень пополз вверх по животу, до груди, пока наконец не встретился лицом к лицу с отупевшим от наркотика Юнги.       В ту минуту — нет, в то короткое мгновение — проснулся дракон, почувствовавший угрозу. Кто-то покушался на его жизнь, воз­желал отобрать скопленные и сохранённые великой жадностью богатства. Глаза Юнги не просто загорелись, они вспыхнули, как две сверхновые. Хосок был восхищён, поражён и в то же время напуган. Пламя явно поднималось из груди по горлу, прямиком в драконью пасть. Из ноздрей его вот-вот повалит и заклубится тёмно-серый дым.       Юнги раскрыл рот, загромыхал неуместный звонкий хохот. Крепкие, узловатые пальцы сдавили Хосокову шею и всё вокруг сме­шалось, как если бы Хосока швырнули в стиральную машинку. Мир перекатился с ног на голову, кровать перевернулась вверх дном, персо­нажи сорвались с картин кувырком и сцепились в диком сношении: красномордые дьяволы нещадно трахали девчонку с американистого плаката, по кругам накренившейся Адовой башни в обнимку бежали японцы, пока чёрный конь гнался за ними, стегая их кнутом по пяткам. Свет снова насытился цветом, но стал до блевоты ярким. Пространство и время сошлись воедино в диком совокуплении, в котором затеря­лись и они с Юнги.       — Ты хотел вызвать шлюху?! — в бешенстве закричал Юнги, и его голос был слышен наиболее отчётливо.       — Тише, детка, — успокаивающе сказал Хосок, большими пальцами оглаживая талию парня. — Они узнают…       — Заткнись! — завопил Юнги снова, схватил деньги, рассыпанные по подушке, и швырнул их ему в лицо. Хосок рассмеялся и дёрнул любов­ника, охваченного бредом, на себя. Они снова слились в бешеном мокром поцелуе.       Пальцы Хосока прокатились по рёбрам любовника, как прокатываются руки искусного музыканта по клавишам пианино. Но го­лос Юнги, его мелодичный выдох, в сотни, в тысячи раз лучше, чем бренчание какого-то там древнего инструмента. Ощущение его подат­ливого тела под прерывистыми сумбурными ласками приятнее, чем слышать аплодисменты целого зала снобов во фраках и вычурных пла­тьях. Совместный кайф, групповое безумство, — лучшее, что только могло быть в жизни.       Футболка соскользнула с плеч Юнги быстро и небрежно, будто шёлковое одеяние с Афродиты, сошедшей прямиком со страниц школьных учебников. Вскоре ноги освободились и от брюк — те, словно клубок змей, до сего момента опутывающий бёдра и ступни, как те же змеи сползли на пол и спрятались в темноте под кроватью. Юнги остался совершенно нагим, как идол, как божество, — всё та же Венера, родившаяся из морской пены. Лицо его теперь озаряла скромная, довольная улыбка; глаза мило сощурены, чернота в них была больше не пропастная и напоминала усыпанное звёздами небо. Щёки и бурно пылали от застенчивости.       И Хосок повёлся на эту заманчивую картинку, на расцветающую в глазах Юнги страсть и влюблённость, на безмолвный зов в его взгляде и обнажился сам. Он был безоружен, а значит беззащитен и слаб перед чарами любовника. Пропала его броня, но с ним восприятие стало насыщенней.       Воздух разредился, стал сухим и удушающе жарким, как если бы Хосок шёл по пустыне. Демоны с картин, казалось, что-то предвкушающие, заворчали. Перед глазами выстилалась, словно грозовая туча, серая дымка. Тело бросило в дрожь. Хосок испугался — нет, он готов был закричать, разрыдаться! Его сердце болезненно сжалось, сократилось и замерло камнем поперёк горла. То животное, что про­снулось в Хосоке, чувствовало опасность.       Вдруг сквозь дымку, как свет маяка сквозь ночной туман над морем, блеснуло лезвие. Юнги не потерял прежнего выражения лица — всё то же божество, Венера, — но за ним скрывался сам Дьявол. Но, к своему стыду, от того Хосок почувствовал лишь большее вожделе­ние. Ему захотелось поддаться этой грешной игре, погрузиться в буйство порока и — если так будет нужно, если так прикажет сам Дьявол — провалиться в преисподнюю и за эти минуты блаженства расплачиваться грядущую вечность.       Хосок вытянул руку, насколько смог, заключил в ладони чужое запястье и приставил нож к горлу. Край лезвия плотно упёрся в кожу, почти рассекал её, но руки Юнги не дрожали — Хосок знал, не дрогнут, — а лицо сохраняло всё то же замысловатое добродушное вы­ражение.       С каждым движением Хосок выталкивал воздух из лёгких — осторожно, чтобы ненароком не прильнуть к лезвию слишком близко и не перерезать себе горло, будто молочному поросёнку. Щепетильность ситуации, её опасность, разгоняла в жилах кровь и подогревала живой интерес. Сердце исступленно колотилось в груди, руки потряхивало от ужаса, граничащего с восторгом, во рту скапливалась вязкая слюна и, при нервном сглатывании, немного пенистая, оставалась в уголках губ; под спиной от пота промокали деньги. Глаза Хосока как могли выискивали в несуразной мешанине из красок, идиотских сцен и снова проявившихся перед глазами чёрных, расплывающихся салютами геометрических фигур, Юнги, старались наблюдать за языком его тела и именно по ему считывать настрой парня. Ведь так устроено у животных — невербальное общение, сигналы телом, а не мордой, ведь морда может выразить крайне узкий спектр эмоций.       Всё переменилось. Теперь Юнги был хищником, нападавшим, и впрямь будь они животными — Хосок бы склонил перед ним голову, лишь бы не попасть под тяжёлую лапу соперника. Киса стала настоящим Тигром, но не избавилась от кошачьей природы. Она играла со своей жертвой, изводила, мучила: то резкими прерывистыми толчками, сопровождаемыми короткими писками, стонами сквозь губы и измождённым видом; то сухими движениями со злобным рыком; то кокетливой забавой, — обычно когда Хосок был близок к краю, — когда Юнги неожиданно останавливался, оставляя Хосока в неподвижной горячей узости. И вот последнее было форменным издевательством.       За считанные секунды до конца, когда щёки Хосока вспыхивали розами и буквально пышели жаром, когда он непроизвольно зажмуривал глаза и сводил брови вверх, когда в груди, под костями, в лёгких, клубился мелкий назойливый рой ощущений; когда предвкушение становилось невыносимым, когда весь Хосок — его душа, его тело, разум, — собирались в животе, прежде чем с феерическим взрывом опустошить его, Юнги, этот Дьявол, останавливался. И Хосок рад бы толкнуться навстречу и продолжить, вот только нож у горла поджимал кадык.       Юнги мог сидеть неподвижно минуту, две, пять — все они ощущались часами, — и лишь издевательски разглядывать Хосока сверху-вниз. В эти минуты в глазах напротив вскипала ненависть и нескрываемая ярость, что заводило только больше. Да, Хосок был готов убить Юнги — схватить его за белую шейку и давить, давить, давить… наблюдать, как у мерзавца будут подкатываться глаза, как вспухнут венки на лбу и шее, как посинеют сладкие губы… А потом дождаться, когда сам Дьявол потеряет сознание, схватить холодеющую руку и надрачивать до бурной кончи, до потери пульса.       — Очнись! — рявкнул Юнги ему в морду и отвесил смачную оплеуху. Затем он резко подскочил несколько раз и так же быстро сел. В районе паха вспыхнула благодатная издевательская боль и выдернула этим Хосока из размышлений. То ли мешанина из наркотиков так повлияла на него, то ли секс, то ли всё вкупе с одичалым взглядом Юнги, но концентрироваться на чём-либо становилось всё легче. Каждый вдох, каждый упёртый толчок становился приятней и чувственней, будто, перейдя черту, Юнги отпустил Бес, и дикий кот снова обратился в ласковую Кису.       Хотя разгадка была на самом деле проще — Юнги просто был близок к оргазму. В дрожащем кулаке он по-прежнему сжимал до побеления костяшек нож, подставлял его вплотную к коже на шее, оцарапывал кадык, но в сущности больше не владел своим телом. Ноги пробила мелкая дрожь — Хосок чувствовал, как ёрзают колени по бокам, заставляя купюры шелестеть и сваливаться с кровати на пол, — живот судорожно втягивался и надувался вновь, словно описывая волну, контролировать голос стало и вовсе невозможно. Неестественно-высокий, дребезжащий, как звон бокала, по которому постучали вилкой, слегка гортанный, просящий стон то и дело слетал с уст. Лицо взмокло, крупные солёные капли пота катились по вискам, спускались к шее и единым потоком собирались в подсвеченных алым ямках ключиц; с затылка по хребту нещадно текло, по спине расползались мурашки.       Хосок забил на любую предосторожность и прикоснулся к Юнги с напором, но в то же время со всей любовью и нежностью, что остались в его грешной душе и, совсем немного, — в затуманенном наркотой разуме. Юнги прогнулся глубже, коротко проелозил промежностью вдоль по животу, ради стимуляции, затем, так же резко, подался назад, измученно скуля. Он уже сдавался. Теперь Юнги — сплошная эрогенная зона, голый провод, что вот-вот да вспыхнет; поверженный Дракон, молящий лишь о пощаде, о коротком миге, когда он испустит пламенный дух, таившийся в тяжёлом вековом теле.       — Прошу, прошу… — умоляюще повторял он, но нож не выпускал.       Вдруг их тела встрепенулись в унисон, выгнулись и натянулись, словно струны. Лица застыли в одном выражении, и лишь нижняя губа Юнги немного шевелилась. Внешне казалось, что жизнь поставили на паузу, хотя изнутри всё обстояло совершенно иначе.       Было чувство, что в животе Юнги разожгли костёр и подбросили туда полено. Пламя вздыбилось и рвануло вверх столбом, и Юнги был готов поклясться, что сейчас выплюнет его. Но этого не случилось. Юнги излился Хосоку в кулак и почувствовал невероятное облегчение; тепло от костра разлилось по рукам и ногам, ударило в голову, создав одурманивающий эффект, как от травки.       Ровно во время оргазма нож всё-таки полоснул Хосока по шее, но он не почувствовал боли (она не сыграла даже отрезвляющего эффекта). У него перед глазами вспыхнул феерверк, как если бы он стоял к нему на расстоянии достаточном, чтобы обжечь лицо: фонтан искр бурлил перед глазами, нещадно бил ослепляющим светом, но со временем становился всё тише и тише, пока наконец не угас. Дыхание стало рваным, промежутки между вдохами давались тяжко и сильно затягивались, но это стоило того прилива несравненного кайфа, что он испытывал.       В конечном итоге они оба выдохлись. Юнги пошатнулся, неуклюже опустил голову на грудь и вот-вот должен был упасть, но его вовремя поймали заботливые руки Хосока и уместили его голову у себя на груди. Он пролежал спокойно с минуту и отнял лицо. Заметив кровоточащую рану, Юнги с бездумным видом подтянулся к ней и вылизывал, будто вампир, до тех пор, пока не остановилась кровь. Ещё спустя несколько минут, как и полагается вампиру, Юнги впал в спячку… Но выглядел он так мирно, что Хосок для себя уточнил, что ни одно его впечатление, ни одно сравнение не сходится с его видом: какая Киса, какой Дракон, какой Дьявол? Юнги. Только Юнги.       Они уснули в обнимку в борделе «Inferno», что на улице красных фонарей знаменитого города Рима, в номере своего босса, рядом с бильярдной. Обдолбанные, затраханные и счастливые они лежали на кровати с водяным матрасом, усыпанной украденными ими деньгами. «Да, вот это жизнь,» — подумал Хосок, прежде чем провалиться в сон.       — … и да, БиБи, спасибо, что не прогнал нас вчера вечером, и за комнату, — улыбаясь, сказал Хосок. Выглядел он как всегда свежо и источал энергию.       — Нет проблем, — коротко сказал Намджун. — За вашу вчерашнюю услугу, это меньшее, что я могу для вас сделать.       Стукнул кий о тяжёлый пластиковый шарик. Тот покатился, но остановился ровно у лунки. Тэхён злобно фыркнул и стал остервенело натирать конец кия мелом. В тот же момент в дверях появился Чимин.       — Что в тех чемоданах? — спросил он сходу. Юнги, тоже неожиданно посвежевший за прошлый вечер, с присущим ему безразличием глянул в сторону спросившего.       — Так, пара безделушек, — ответил Хосок.       — Да, урвали их вчера из дома Лоренцо, — поддержал его Юнги.       — Знаешь, БиБи, — резко переменил тему Хосок. — Италия, в сущности, кажется мне, не такая большая, верно? Сделаешь нам ещё одно одолжение? Ну, так, просто… Вы же всё-таки прервали наш отпуск, все дела. — Парень подмигнул.       Джун пристально взглянул на них с Юнги, потом на удивлённое лицо Чимина, застывшего в проёме и одним взглядом молящего не заставлять его ехать из Рима, пожал плечами и кивнул, мол, почему бы и нет.       — Отлично, спасибо, БиБи! — прищёлкнув языком, сказал Хосок и выставил большие пальцы вверх. Юнги, как обычно, ничего не сказал.       Они распрощались, по-братски похлопали друг друга по плечам и разошлись. Когда троица скрылась за дверью и с заднего двора послышалось рычание мотора, Намджун окликнул Тэхёна через плечо:       — Слышь, signore* «Хочу всё знать»!       — Чего? — вскинувшись, бросил Тэхён.       — Хосок сверху.       Они ехали по очередной выстланной брусчаткой улице. Юнги отчуждённо глядел в окно, разглядывая проносящиеся мимо дома и незнакомые лица. Скоро они доберутся до какой-нибудь автотрассы и поедут обратно в гостиницу на берегу моря. Хосок будет отдыхать на лежаке, потягивать коктейли из трубочки, а Юнги… Юнги, может быть, тоже будет, но из тенька и под слоем крема с зазывающей этикеткой 50 SPF. Может быть будет нюхать с журнального столика, а может быть наконец дочитает ту треклятую книжку, что привёз с собой, чтобы проникнуться духом Италии. Много вариантов, но никаких больше таблеток и клубов, это точно.       Хосок заметил через салонное зеркало недоуменный и немного хмурый взгляд Чимина.       — Вопросы, Минни? — развязно проговорил он.       — Кажется, вчера ты приехал в футболке.       — Да у тебя просто глаз-алмаз, Минни!       — Как иначе? — сказал Чимин не без улыбки. — Ещё царапина на шее.       — А, это я слегка порезался, пока брился.       Юнги усмехнулся, подпирая рукой щёку.       — Рубашку Намджун одолжил?       — Да, гавайки придают какую-то особую атмосферу. И поплотнее, видно, будут, чем эти дешёвые футболки. Прикинь, и одного вечера в Риме не выдержала! Ха-ха!       — О-о, это влияние города, — с видом знатока и благоговением в голосе объяснил Чимин. — Вернулись бы?       — Конечно! Съездили бы в Рим и просто так, без работы. Да, детка?       — Заткнись.