Беззащитность на море

… так же опасна, как и беззащитность на суше. (П. Столыпин)

      Дилюк был не похож сам на себя.       Во-первых, он панически не смотрел вниз, когда они летели на Двалине. Кэйя помнил, как выглядит паника Дилюка: этот его пустой взгляд, уткнувшийся в изекрые чешуйки (Кэйя увидел и пропал — дракон был как драгоценный камушек, и восторгом топило просто до макушки), эта привычка нервно теребить подвеску с Глазом Бога (ритмичное позвякивание бесило прям как в юношестве, хотелось шлепнуть по ладони и тут же сжать в своей — я здесь, все будет хорошо), эти жвалки, выступившие на скулах (а лет в тринадцать он еще и зубами скрипел, ужас, правда?). Кэйя смотрел на него и пытался понять: что же, черт возьми, не так?       Высота? Так Дилюк ее никогда не боялся — так, здорово опасался: технику безопасности при перемещении на планере знал до последней запятой и мог цитировать в любое время суток с любого места (Кэйя проверял — третий пункт поднятый среди ночи Дилюк выдал даже без запинок, а потом треснул Кэйю по плечу, обиженно закутался в одеяло и уснул обратно, еще и два дня с Кэйей не разговаривал после этого). Зато по деревьям и скалам лазал вполне себе бодренько, да и с подъемом на крышу особняка у них проблем никогда не возникало.       Маги Бездны? Да помилуйте: Дилюк их столько перекрошил за последний год, что они оба сбились со счета. И что-то Кэйя ни разу не припомнит, чтобы решительно тащась на очередной сеанс своего безобидного ночного хобби (круги под глазами чернее сажи, а сами глаза углями — тлеющими такими, нехорошими; Дилюк с недосыпу был злее хиличурла-берсерка) он хотя бы волновался. Что уж тут про панику.       Переживает за тех, кто уже на острове?       Тут Кэйя призадумался и посмотрел еще раз.       Нет, переживает определенно. Это на месте, да: сидит так, чтобы удобно было вскочить и сразу нестись в бой, спасать всех; на кончиках пальцев пляшут золотистые искорки; Глаз Бога едва заметно светится. Плечи напряжены ужасно — ну опять болеть будут, ну что он творит, а, они уже часа два летят и он все два часа как статуя. Рейзор ерзает постоянно, Альбедо вон несколько раз позу поменял, читает там что-то, а Дилюк…       А Дилюк, конечно, переживает и все такое, но панику это не отменяет.       Во-вторых, когда Рэйзор, завертев головой и принюхиваясь, тихим сапом подполз к крылу Двалина и красиво, будто взаправдашний волк, сиганул вниз, Дилюка чуть не хватил инфаркт. Нет, Кэйя тоже знатно так прибалдел и испугался, да и Альбедо вздрогнул заметно, но они уже шли на снижение, до воды оставалось не так много, а Рэйзор, войдя в волны свечкой, почти сразу вынырнул, встряхнул головой и уверенно погреб к одному из островов. Они все трое это видели и все трое облегченно выдохнули. У Дилюка выдох больше походил на предсмертный хрип, а рука красноречиво сжимала жилетку на груди.       — Вам, может, успокоительного, мастер Дилюк? — спросил Альбедо. Судя по тому, как мягко звучал его голос, успокоительное даже не было экспериментальным. — Или водички?       — Не стоит. Благодарю.       — Экий вы чувствительный стали, мастер Дилюк. — Дилюк не отреагировал. Кэйя почти испугался. — Альбедо, доставай воду. Он не отреагировал на подколку. Код красный, повторяю: он не отреагировал на подколку. — Дилюк в ответ дернул уголком рта и одними губами пообещал: убью. — А, тьфу ты, ложная тревога. Жить будет.       Альбедо тактично промолчал и попросил Двалина остановиться на ближайшем удобном острове.       Остров был маленьким и изолированным, крайним с северо-востока. По морю стелился легкий, совсем не страшный туман, больше похожий на полупрозрачную вуаль; в песке у самой воды лениво копошились крабы, смешно отползая подальше от страшных больших людей — бочком-бочком, ага; впереди, и слева, и справа виднелись другие острова. И до них нужно было как-то доползти.       Кэйя обернулся через плечо и понял простую истину: компании Альбедо они тоже лишились.       Дилюк спросил, распуская растрепавшийся за время полета хвост:       — Есть идеи, как нам отсюда выбираться?       — Ну. Есть одна, но если придумаешь чего побыстрее, буду не против. — Дилюк красноречиво приподнял брови. Зубами он сжимал резинку, и это был ужасно негигиеничный, но такой его, Дилюковский, правильный и привычный жест, что Кэйе стоило невероятно больших усилий не улыбнуться. — Я строю ледяной мост с помощью выбросов Крио, и мы неторопливым прогулочным шагом идем до вон того большого острова. Как тебе?       — Идея века, — Дилюк затянул хвост — высокий, почти на самой макушке, забрав назад челку. Он уже лет пять такой не носил, но от тепла и влажности волосы липли к лицу, и Кэйя, если честно, тоже бы сейчас не отказался. Но с его стрижкой вышла бы не шикарная прическа, а смешной хохолок на темечке. Этакая пальма. — Увы, иного выхода я не вижу. Вперед, сэр Кэйя.       И Кэйя пошел вперед — а что еще оставалось делать?       В-третьих вылезло тут же, и, видит лорд Барбатос, Кэйя очень хотел, чтобы оно не вылезло. Потому что. Ну.       В-третьих звучало примерно как: Дилюк абсолютно себя не контролировал. Они отошли от берега метра на три-четыре, когда Дилюк вцепился Кэйе в плечо ненормально горячими пальцами и едва слышно прошептал:       — Я… не могу.       Кэйя обернулся. Дилюк стоял по колено в воде, с широко распахнутыми, полными животными ужаса глазами; с убранной челкой он казался открытым и беззащитным. Ледяной мост таял, и Кэйя шагнул к Дилюку — прямо в воду, ответственно забив на все и вся, кроме этого испуганного взгляда.       — Что случилось?       — Берег, — сказал Дилюк. — Пожалуйста.       Берег так берег. Хоть звезду с неба.       Только соскреби вот это выражение к бездне со своего лица. Тоже пожалуйста.       Они совсем неприлично сидели прямо на берегу; Кэйя лениво копошился одной ладонью в песке, вместе с крабами. Вторую себе приватизировал Дилюк, и Кэйе казалось, что еще немного, и он останется не только без глаза, но и без руки: Дилюк сжимал ее так крепко, что она готова была отсохнуть.       — Колись, — просто сказал он. — Что не так с этим чертовым морем, что ты без дракона готов взлететь и унестись обратно в Мондштадт?       Дилюк помолчал. Прочистил горло. Зазвенел подвеской с Глазом Бога. Еще помолчал. Потом наконец выдавил:       — Помнишь, ты спрашивал, где моя мать? — и Кэйе поплохело.       Потому что он, конечно, помнил.       Когда мастер Крепус привел Кэйю домой, матери Дилюка уже не было. Иногда Кэйя думал, что ее вообще никогда не было; глядя на то, как мастер Крепус и Дилюк хмурят брови, как поправляют волосы резким движением головы назад, как проступают сквозь детскую припухлость совершенно такие же, как у отца, высокие скулы, Кэйя думал, что, может, Рангвиндры вовсе не люди. Что они размножаются почкованием. И когда придет время, от Дилюка отпочкуется совершенно такой же ребенок, мини-Дилюк, который будет хмурить брови, откидывать волосы и все-все-все вот это вот самое, Рангвиндровское.       Бред, конечно, но Кэйя действительно в это верил. Совсем недолго, правда, но верил. Потому что мастер Крепус не носил обручального кольца, потому что на портрете, скромно висевшем в гостиной, были только мастер Крепус и Дилюк — и потом, на новом, прибавился Кэйя — потому что все кругом молчали, даже слуги.       — Помню.       — Она утонула, — Дилюк крепче сжал его ладонь — Кэйя подумал: черт с ней, пусть отсыхает; зачем ему, в самом деле, рука, — и зачастил, глотая окончания слов. — Мы гуляли, и я даже толком не понял, что произошло, она, кажется, ударилась головой, она же умела плавать, а я не умел, и сейчас не умею, и рядом никого не было, и я, — Дилюк глотнул воздуха как спиртного — резко, чуть не подавившись. — И я струсил. А достали ее уже мертвой.       Кэйя отряхнул налипший на кожу песок.       — И правильно сделал.       Дилюк повернулся.       — Прости?       — И достали бы вас обоих. Уже мертвых. Понимаешь? Если бы ты за ней сунулся. — Кэйя положил незанятую руку Дилюку на плечо. — Не смотри на меня так, я не поумнел, просто со стороны рассуждать легче. Позволишь?       Кэйя чуть надавил, привлекая Дилюка ближе.       И на секунду ему даже показалось, что Дилюк сам наклонился к нему в объятия.       Туман рассеялся. Крошечной темной точкой маячил на горизонте волноход, неторопливо ползший в их сторону. Кэйя мягко поглаживал лопатки разомлевшего Дилюка, чувствуя, как горячее дыхание щекочет шею. Он же всегда был до черта тактильный — ласковым котом лез к мастеру Крепусу, и к Аделинде, и к Эльзеру, и к Кэйе — к Кэйе в особенности, они были вместе круглые сутки. А Кэйя был и не против. А Кэйя грелся — за все то время, когда у него этого не было. Не было объятий. Не было трепаний по волосам с задранным важно носом. Не было сжатой в безмолвной поддержке ладони. Не было блаженных: давай я тебя заплету, а ты меня.       Интересно — как он сейчас? Все еще обнимает Аделинду за пояс, утыкаясь лбом ей в живот? Все еще просит расчесать его, жмурясь от удовольствия?       Или совсем одичал?       — Как ее звали?       Кэйя боялся. Боялся, что Дилюк взбрыкнет, оттолкнет, взовьется в бешенстве — но Дилюк только тоскливо вздохнул.       — Аннемари, — повозился, поднял голову, укладывая подбородок Кэйе на плечо. — Аннемари Гуннхильдр. Она была троюродной сестрой дедушки Джинн.       Кэйя полуприкрыл глаза.       — Вот как.       Он смотрел на чаек, на пальмы, на четко различимый уже волноход — и, конечно же, на море. Он смотрел на море и думал: покойся с миром, Аннемари Гуннхильдр.       Он думал: покойся с миром, Крепус Рангвиндр.       Он думал: я позабочусь о вашем сыне.       Я обязательно позабочусь.