заклеенное сердце

Насмешки. Кто-то громко смеётся позади, пуская по спине подростка леденящих мурашек, что пробираются сквозь кожу, заставляя адреналин кипеть в венах. Будто все смеются над ним. Будто все обсуждают его и поливают грязью. И он никогда к этому не привыкнет, даже если компания ребят за спиной просто смеются над очередным глупым анекдотом. «Педик» Он боится услышать это слово. Даже если оно будет сказано шёпотом и на ушко. Он боится услышать это слово. Но если бы подросток знал, что в ближайшем будущем всё зайдёт дальше, чем сухое «педик», то сейчас был даже рад услышать только это. // Серёжа идёт по мрачному коридору, что не успели тронуть ленты весеннего рассвета, а лампы, видимо, не посчитали нужным включить. Он поправляет лямку чёрного рюкзака, нервно перебирая воротник наглаженной рубашки. Словно Разумовский идёт не на учёбу. А на расстрел. Он вышел из комнаты раньше своего соседа, чтобы не пересекаться с ним взглядами, чтобы на языке не вертелось это чёртово «доброе утро», которое Серёжа так старательно прижимает к нёбу и держит под языком. Потому что знает, что в ответ получит мерзкую тишину, что так сильно ненавидит, но терпит из раза в раз. Уж лучше тишина, чем колкие слова, проезжающиеся по хрупкому сердцу, царапая до болезненных кровоподтеков. За партой он сидит один. В столовой один. В коридоре один. Один, и всегда смотрит в сторону компании Волкова. Они так заливисто смеются на переменах, и слишком часто срывают уроки химии. Зависть — плохое чувство. Но оно грызёт кости Разумовского, словно внутри поселилось дикое животное, разрывающее на части, от осознания того, что он больше не является частью этой компании. Он пытался себя убедить в том, что это к лучшему и нечего ему общаться с такими людьми. «Подростки жестоки» Но Разумовский упорно не замечает взгляды Волкова. Он избегает их всеми силами, но они настигают его каждый раз, словно ночь, регулярно и неизбежно опускающаяся на дождливый Питер. Серёжа видит в этих взглядах угрозу, неприязнь и в целом, совсем не то, что спрятано в глазах Олега на самом деле. // Разумовский не любит оставаться в комнате, потому что снова эти неловкие переглядки и давящая тишина, словно вода, наполняющая их с Волковым комнатку до краёв. Обычно Серёжа сидит в библиотеке допоздна, решая нудные задачи по физике или просто рисуя размашистые линии на пустых листах, что отдалённо напоминали крылья перелётных птиц. А возвращается назад, когда полоска света за дверью тухнет, и Олег уже лежит под одеялом, отвернувшись к стене. Но он не спит. Волков прекрасно знает, как дважды два, что парень не придёт в комнату, пока горит свет, не уляжется на кровати, пока Олег бодрствует. И каждый Божий день он хочет поговорить с Разумовским, сказать хоть элементарное «спокойной ночи», не думая уже о старых-добрых посиделках на кровати Волкова, читая по ролям ужастики Стивена Кинга. Прошлое не вернуть. Но Олег каждой клеткой своего тела хотел бы прожить заново тот несчастный день, когда испортил абсолютно всё светлое и счастливое, что было между ними, разрушил, как карточный домик на сильном ветру. // Три месяца назад. Серёжа смеялся слишком задорно, прикрывая рот ладошкой, чтобы быть как можно тише. Их разговоры гуляли между пустых школьных коридоров, отбиваясь от стен звучным эхом. Олег рассказывал как успешно списал промежуточную контрольную по алгебре на прошлом уроке, а Разумовский внимательно слушал каждое слово, что слетало с обветренных губ лучшего друга. Он словно находился в подобии слепой эйфории, когда прогуливал уроки с Волковым на третьем этаже, сидя на лавочке, где их никто никогда не трогал. Они только вдвоём и не рассеивали внимание на кого-то ещё. — И потом, когда я уже сдал тетрадь, я забыл за эту шпаргалку и прям пулей побежал обратно к своей парте, — Олег увлечённо говорит, изредка меняя интонацию, и эмоционально размахивая руками, отдаваясь полностью этому рассказу для Серёжи. Но Разумовский в какой-то момент теряет нить повествования и просто смотрит на родное лицо, медленно моргая. Он скользит взглядом по ледяному омуту глаз, но чувствует, что тонет в этом омуте. Глаза Волкова наполнены жизнью и чем-то светлым, кажется, что они нереальные, словно нарисованы искусным художником, что долго и кропотливо выводил каждую линию тоненькой кистью, чтобы на выходе получить это несравнимое произведение искусства, в которое бесповоротно влюбился Разумовский. — Эй, ты слушаешь меня вообще? — Волков щёлкает пальцами перед лицом Серёжи несколько раз и говорит чуть тише. — Ты в порядке? Что-то случилось? — улыбка совсем малость тускнеет, когда подросток не получает ответ на свой вопрос. — Прости, я просто задумался, — Разумовский быстро хлопает ресницами, смаргивая это затуманенное состояние. — Извини, — он виновато отпускает взгляд куда-то вниз, пряча его в своих ногах. — Ты слишком много думаешь последнее время, расслабься, — Олег давит мягкую улыбку, которую так сильно обожает Серёжа. От неё веет искренностью и толикой заботы. Разумовский сам не знает почему, но сделал такие выводы ещё давно. — Расскажи ты что-нибудь. — Олег, — парень шумно выдыхает через нос, нервно перебирая рукав белоснежной рубашки. — Обещай, что ты меня выслушаешь и не осудишь, — голос Серёжи почти незаметно дрогнул, но за столько лет Волков приучился замечать даже самые маленькие изменения в поведении парня. — Не пугай меня, — пытается усмехнутся Олег, противопоставляя непривычно серьезному тону Разумовского. — Обещаю конечно. — Это тяжелее, чем я думал, — Серёжа сдавливает переносицу, будто это ускорит мыслительный процесс и направит его в нужное русло. — Ты же знаешь, что ты для меня самый близкий человек, так? — он смотрит в растерянное лицо напротив, и после нерешительного кивка продолжает свой монолог. — И я уже давно ловлю себя на мысли, что… — парень замолкает на несколько секунд, прикрывая свои глаза и закусывая щёку изнутри. Ну и кто вообще тянул его за язык? Глаза, губы, улыбка, смех, голос, характер, тёплые руки, музыкальный и книжный вкус. Вот что тянуло его за язык. — Я не хочу говорить сейчас огромные тирады, чтобы отсрочить суть моих дальнейших слов, поэтому скажу прямо, — Разумовский снова замолкает, пытаясь найти опору, поддержку в вопросительном и потерянном взгляде Олега. — Ты меня правда пугаешь, Серёж, — парень отводит взгляд к окну, устремляя в пасмурное небо, пока в голове ураганом проносятся разные мысли и предположения. — Я думаю, нет, я уверен, что влюблён в тебя, Олег. И время остановилось. Скорее поделилось на «до» и «после». Но Разумовский подметил под коркой сознания, что мир тогда замедлил свой ход. Однако, сердце внутри подросткового тельца стучало непозволительно часто, выпрыгивая из горячей груди. Внутри всё жгло лавой или синим пламенем, прожигая кости и мышцы, не позволяя даже сдвинуться с места. Поэтому Серёжа лишь смотрит потерянным взглядом на Волкова, в ожидании хоть какой-то реакции. «Глаза в глаза — Очная ставка» — Ты же шутишь, да? — Олег отодвигается назад, и именно это действие подтверждает страхи Разумовского. Волков раньше никогда так не делал. «Невзаимно» — Серёг, скажи, что ты шутишь, пожалуйста, — в его голосе чувствуется дрожь, а зрачки лихорадочно гуляют по лицу Разумовского, но последний отрицательно машет головой. — Это неправильно, понимаешь? Весь мир встаёт поперёк горла густым комком, лишая возможности говорить, и кажется, дышать. Серёжа хочет сглотнуть его, вдохнуть полной грудью, перевести всё в шутку, сказать что-нибудь, потому что его накрывает огромной волной осознание того, что он прямо сейчас теряет самого близкого человека. Но он молчит, закапывая себя глубже. Под холодную землю, где останется совсем один и без воздуха, где будет медленно тлеть, как окурок «Парламента», зажжённый дважды. — Ты не должен был этого говорить, — шепчет Волков, рвано выдыхая через рот. Он больше не смотрит на парня. Разумовский думает, что Олегу теперь противно смотреть на него. Волков уходит. Просто уходит, оставляя Серёжку одного. Одного в этом коридоре. Одного в этой чёртовой жизни. // «Я ненавижу себя за то, что люблю тебя» Сегодня Разумовский возвращался в свой корпус из библиотеки позднее обычного. Но не смотря на позднее время, он чувствовал, что сейчас не может прийти в комнату. Поэтому Серёжа идёт в противоположную сторону, решая прогуляться по пустым коридорам, где нет ни единой души. Разумовский не считается. Он, скорее, призраком отца Гамлета плывёт в темноте. Его никто не видит и не замечает. Но сегодняшний вечер стал исключением. — Эй, Разумовский, — эхом раздаётся голос где-то сзади, что кажется отдалённо знакомым. Но парень не реагирует никак, лишь идёт вперед. Он слышит в том голосе что-то совсем недоброе. Видимо теперь нужно идти в свою комнату. — Не делай вид, что не слышишь, педик, — и Разумовский замирает на месте, словно окатили ледяной водой, или же он посмотрел в глаза Медузе Горгоне. Шаги за спиной парня ускоряются, стремительно направляясь к нему. А он всё так и стоит, замерев на месте со стопкой книг Стивена Кинга. — Неужели поссорился со своим пареньком? — Разумовского хватают за плечо, и в следующую секунду впечатывают в холодную стену с такой силы, что все книги валятся на пол, заставляя парня зажмуриться, до разноцветных клякс под веками. По спине и схваченному плечу пробегают легионы мурашек, а во взгляде читается что-то большее, чем страх. — Думаешь, что вокруг все слепые и не видели как ты вечно тёрся вокруг Волкова? — на плечо давят сильнее, вызывая непроизвольный, болезненный стон. Серёжа распахивает глаза, встречаясь с холодным взглядом парня напротив. Он был из параллели. — Мы были обычными друзьями, — прерывисто отвечает Разумовский, всей душой надеясь избежать драки. Как минимум, потому что он никогда не дрался. — Да кому ты врёшь! — парень шипит сквозь стиснутые зубы, будто взаимоотношения Олега и Серёжи напрямую касались его. — На друзей так не смотрят, с друзьями так не общаются. — Откуда тебе знать, — но Разумовский понимает, что бить будут, поэтому он с презрением плюёт эти слова, доставая их сквозь недра страха. Серёжа получает удар в скулу. В ушах звенит, а кожа горит огнем. Боль рассыпается по всему телу и тычется в каждую клетку. А после прилетает ещё один удар в живот, будто парень — груша, которую можно бить куда угодно, не задумываясь. Чужая рука отпускает плечо, и Разумовский скатывается по стене, оседая на пол. Земля перед ногами перестаёт ощущаться. Драки — это совсем не для него. Когда гул в ушной раковине сходит на нет, то он улавливает ещё один голос, а чей-то силуэт мелькает рядом с обидчиком. Волков. Серёжа слышит его голос. Он злостно говорит что-то парню матом, пока Разумовский сидит на полу, прижавшись к стене. Олег вступился за него? — Пошли в комнату, — Волков помогает парню встать, тянет за обе руки, а после слабо прижимает к себе обмякшее тело, и вновь наклоняется, помогая собрать книги. — Всё в порядке. — Ну и валите, пидорки, — последнее, что бросает тот парень, прежде чем двое завернут за угол. Всё происходящее сейчас чем-то похоже на сон, и не самый приятный. Восприятие реальности размывается, как пар на стекле, отрицая всё. Серёжа перебирает ногами медленно, крепче сжимая руку Олега, что продолжал его вести. — Ты откуда здесь взялся вообще? — произносит Разумовский одними губами, не в силах выдавить голос из себя. — Ты обычно в пол десятого возвращаешься в комнату, а уже одиннадцатый час, и тебя всё нет, — Олег перекидывает руку парня через плечо, придерживая за талию. — Решил пройтись рядом с библиотекой, вдруг что-то случилось. И ведь случилось. — Ты всё это время не спал? Когда я приходил? — Серёжа пытается развернуться лицом к нему, снова посмотреть в глаза и прочитать в них правду, как делал это раньше. — Зачем ты притворялся? — Чтобы ты долго не задерживался, чтобы тебе было комфортно. Больше они не говорят ничего, и это проклятая тишина, что режет уши гораздо сильнее и противнее, чем громкая музыка или залпы фейерверков. Лишь когда они возвращаются в комнату, приземляясь на свои кровати, Разумовский замечает разбитую бровь Олега и решает разорвать тонкие струны натянутой тишины. — У тебя бровь разбита, — негромко говорит парень, сразу же прикусывая язык. — Нужно обработать, — чуть погодя, добавляет он, чувствуя на себе взгляд Волкова. — Да? Я сейчас обработаю, — Волков рефлекторно касается пальцем брови, ощущая свежую кровь на ней. Он тянется к одному из ящиков у прикроватной тубы, вытаскивая оттуда маленькую аптечку экстренной помощи. — Чем же…? — парень непроизвольно озвучивает свои мысли, а после краем глаза замечает Серёжу, что усаживается рядом с ним на кровать. — Давай я, — Разумовский забирает аптечку, вынимая перекись водорода и медицинскую ватку. Он выливает небольшую часть жидкости и аккуратно прикладывает влажную вату к разбитой брови, изредка дуя на рану. — Не больно? — они находятся близко. Непозволительно близко для бывших друзей. И от этого ладони покрываются испариной, сердце всё чаще отбивает удары, а в животе распускается ромашковое поле, по которому летают сотни синих бабочек. — Ни капельки, — Олег говорит тихо, чтобы не отвлекать Серёжу от процесса, хотя ранку немного щипит. — Зачем полез? — Разумовский убирает использованную ватку с капельками крови на тумбу, и смачивает новую. — А я должен был стоять и смотреть как тебя бьют, да? — Волков виновато тупит взгляд, собираясь с мыслями, что разбросаны в сознании, как осенние листья по двору. Это его шанс поговорить. Это его шанс исправить хоть что-то. — Наверное, — Серёжа убирает аптечку, всё боясь столкнуться взглядами с парнем. Но на самом деле так хочется. Просто смотреть и тонуть, как раньше. — Мог бы просто уйти. — Давай поговорим? — нерешительно спрашивает Олег, смотря на Разумовского с какой-то тщетной надеждой. — Пожалуйста. — Я думал, мы уже достаточно сказали друг другу. Мне хватило, Олег, и не хотелось бы повторять это, — парень поднимается с кровати Волкова, чтобы снова молчать, отвернувшись к стене, пока демоны прошлого разгрызают душу. И неважно, что он на самом деле хочет поговорить, расставить все точки над «и», и возможно, поставить финальную точку в их взаимоотношениях. — Прости меня, — говорит Олег неожиданно громко, легко касается холодного запястья Разумовского, и тот садится назад. — Я так много хотел сказать, но сейчас мне будто голову промыли и вымыли все слова, — продолжает он, не отпуская нечужое запястье. — Серёж, я испугался. Себя и того, что считал неправильным. Я правда ненавижу свой поступок в тот день. Мне искренне стыдно. И я хотел поговорить с тобой ранее, но у меня не было ни единой возможности. Ты уходил, когда я ещё спал, а приходил поздно, явно не желая разговаривать со мной, я чувствовал это. Поэтому сейчас я могу только извиняться перед тобой. Разумовский молчит, отворачиваясь к тёмному окну, в котором виднеется его слабо заметное отражение. Он не знает что ответить и сказать. А сказать что-то хочется. Но ещё больше хочется накинуться на парня, обнимая его за шею, крепко-крепко прижимая к себе тёплое тело. Но теперь его что-то останавливает. Он один раз обжёгся. И он боится обжечься ещё раз. — Я не хочу терять тебя, понимаешь, и если ты сможешь простить меня, то прошу, вернись в мою жизнь, Серёж, — слова, словно раскалённое масло стекают по губам и подборку — больно обжигают и яростно колют. И он не боится обжечься. Он даже готов полностью сгореть, лишь бы услышать что-то в ответ. — Не молчи, пожалуйста. — Я… Волков касается подбородка Разумовского, разворачивая к себе. Их взгляды наконец сталкиваются, путаются, переплетаются. У Серёжи он всё такой же нежный, а у Олега такой же волшебный. Ничего не изменилось. Они снова близко. Ближе, чем когда-либо. И Волков не теряет ни секунды. Он накрывает губы Разумовского своими. Совсем легонько и аккуратно, почти невесомо, и совсем неумело, но не менее решительно. Он хотел это сделать все три месяца. И это прикосновение сравнимо с разрядами тока, которые пронизывают их двоих. Олег отстраняется медленно, наблюдая за реакцией Серёжи, пытаясь уловить каждую эмоцию на его лице. Чувства накалены до предела, как раскалённый провод с мерцающими молниями тока. И они оба это чувствуют. Разумовский обвивает шею Олега холодными пальцами, чувствуя под ними мелких мурашек. Серёжа целует Волкова также аккуратно, словно пробует, растягивая удовольствие от вкусной сладости. Это так непривычно. Но так необходимо. Губы Разумовского как молочный щербет — приторно сладкие с неописуемым послевкусием. Олегу определённо нравится. — Так ты простишь меня? — На самом деле, я никогда и не держал обиды на тебя. — Почитаем Стивена Кинга?