Его личное Небытие

      В его глазах пылают зеленые стебли полевых цветов, в его глазах пламя, огонь искренней, первородной ненависти. Словно это было первое чувство, что появилось в них, стоило им открыться и увидеть этот мир впервые. Душа, рожденная в огне. Душа, рожденная в пламени. Изувеченная и вечно пылающая душа, не знающая покоя.       Его пальцы касаются кожи там, где бьется в ужасе и экстазе горячая венка возле горячего камня, и кажутся такими холодными, что мир начинает кружить. Напротив — бушующее пламя, на шее — могильный холод. Обхватывает ошейником, повторяя очертания ожерелья. Ил закрывает глаза, но никуда не исчезает ни пламя, ни холод. Лишь давит сильнее, и забивается в легкие невидимый дым.       — Смотри на меня, — скользит в голову голос. — Смотри и не смей прекращать.       Этот голос врезается в веки болезненными иглами. Ил открывает глаза и не может различить ничего, но знает, что на него смотрят в ответ. Смотрят и ищут пламя в пустом взгляде, в котором уже видно отражение рук Смерти.       И другие руки, такие же холодные, как у Смерти, сжимают горло тисками. Синий камень прежнего ошейника жжет и врезается под кадык. А путы нового оставляют синие полосы вдоль черной каймы, и горячая венка холодеет под ними.       Ил чувствует, что задыхается, но чувство это уже настолько привычное, что кажется правильным. Он поддается, не сопротивляется — только взгляд мутнеет все сильнее, и зеленые глаза остаются двумя всепоглощающими огнями где-то на внутренней стороне рассудка.       — Смотри на меня, Карви, — звучит везде и отдает дрожью в горле, — смотри на свою смерть.       Ил смотрит, но не видит. Тело позорно начинает противиться, и только остатки охваченного огнем сознания заставляют стоять смирно. Словно за кем-то другим Ил наблюдает, кого-то другого чувствует — как немеют пальцы, как рвет измученные легкие, как синеют губы и срываются с них жалкие хрипы, не то о помощи, не то об окончании, не то о руках. Не тех, что немеют, о других, холодных, что спасают от огня и распаляют его сильнее.       С глухим ударом кровь бьет в голову, и тишину разрывает жадный хрип. Путы ослабли всего на секунду, чтобы дать вдохнуть и отсрочить гибель — им решать, когда Ил умрет. Ему решать, когда Ил умрет. Он Смерть в самом своем воплощении. Но если знакомая Илу Смерть несет облегчение и вечный покой, то он спустит в самые пучины тьмы, откуда явился сам. Опалит своим огнем и заставит гореть вечно, лишь бы отдать хоть каплю той боли, на которую обрекли его. Ил чувствовал, что он с каждой секундой ближе к вечным мукам, но не делал ничего. Человек слаб, слаб перед богами, а создание перед ним подобно божеству и готово заменить его, пусть даже и в одной душе.       Руки его личного Небытия давят на плечи, и ослабевшие ноги подкашиваются.       — Встань на колени, каннор. И молись своему богу о спасении, — смех обвивает следы от ошейника и давит на них тьмой.       Ил смотрит наверх, ни на секунду не смыкая век. А его бог смотрит вниз и касается мертвенно холодными пальцами подбородка. Тьма ластится к губам, огонь жжет рассудок, но пальцы впиваются жестоко и безжалостно, пытаясь добраться до кости и раздробить ее в пыль. Дышать почти невозможно, но Ил не шевелится и смотрит.       А холод давит на челюсть и размыкает синие немеющие губы, давит на язык, как металлические удила. Ил покоряется каждому прикосновению, не может и подумать о том, чтобы не покориться.       — Смотри на меня и молись.       Горло сжимает болезненный спазм, и Ил не может произнести ни слова. Он пытается откашляться, но его держат крепко — холодом снаружи, жаром внутри. Тело отзывается дерганными движениями, похожими на агонию, цепляется за чужую одежду, то ли отстраняясь, то ли прижимаясь ближе, губы дерет, мышцы сжимаются конвульсивно. Но душа неподвижна и смотрит на свои вечные мучения в зеленых глазах, горит среди живых стеблей, трепещет в благоговении крыльями проколотой бабочки и не смеет сорваться с места.       А Небытие усмехается блеском зрачков, и Ил и впрямь бы молился ему, если бы мог хотя бы вдохнуть. Но может лишь хрипеть и отчаянно глотать раскаленный воздух вместе с пеплом от его самосознания и гордости. И старого бога, которого затмила зеленеющая тьма, ненавидящее пламя.       Ил перестает дышать вовсе, когда жар пронзает его насквозь и льется к сердцу кипящими струями. Кожа раскалена, и холодные пальцы, касаясь ее, согреваются и, кажется, уже больше походят на живые. Земные. Человеческие.       Но смыкаются на горле вновь они с божественной жестокостью. И с раболепной покорностью Ил поддается им.