У любви твоей

Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. В. В. Маяковский

— Я ни на чём не настаиваю, я лишь предлагаю. Марат хотел, чтобы это говорил кто-нибудь, у кого нет такого спокойного голоса и пустого взгляда. На его место отлично подошёл бы главный консультант бытовой техники. Они тоже предлагают так, что отказаться невозможно. — У меня есть варианты? — с нулевой надеждой спросил Марат. Тонкогубый рот растянулся в самую отвратительную улыбку. — Ваш страх… — У меня достаточно страхов, — отрезал Марат. — Это верно, — тонкогубый потряс тетрадью, наугад раскрывая. — Разнообразие впечатляет. Боязнь лошадей, например. А, нет, нет, — он перелистнул страницы, — это детские страхи, прошу прощения. Вот, сегодняшние. Страх стать безуспешным. Амбиции, амбиции, не поймёшь, мешают они или помогают? — Его губы всё ещё тянули улыбку, но во взгляде — пропасть. Марат вздрогнул, отвёл глаза, непроизвольно заметив, как в тетради прорисовывается новый пункт. «Боязнь исполнителя желаний». Марат отвернулся, через силу вздохнул, задержал воздух в лёгких и выдохнул на три счёта. Тонкогубый коротко рассмеялся: — Не стоит меня бояться. Вы сами пришли, потому что случился ваш самый главный страх. Я ваш последний шанс. Итак, продолжим. Боязнь высоты. Любопытно, что вы упорно прыгаете с парашютом. Похвальное рвение доказать самому себе, что выше своих страхов. Похвальное, но бесполезное. Поленья в костре треснули, разбросав горсть искр. Марат отшатнулся, чуть не скатившись с гладкого бревна. Тонкогубый поворошил угли, подкинул дров под котелок. Огонь вспыхнул, лизнув круглые закопчённые стенки. Марат бы сжёг в этом огне проклятую тетрадь, если бы это решило все проблемы. — Я пытаюсь справиться с тем, с чем могу, — сдержанно сказал он, протягивая к теплу руки. — Уровень вашего страха после начала прыжков повысился в два раза, — холодно ответил тонкогубый. — Сомнительный метод, не находите? Если человек боится воды, он старается держаться от неё подальше, а не участвовать в парусных регатах. Вода запузырилась, заклубилась паром по поверхности, потекла в дым. Тонкогубый щедро добавил в котелок трав и снял с огня. Горячая кружка обожгла ладони. — Странно слышать это от того, кто заставляет испытывать свои страхи. — Марат пытался сдержать злость, но она яростно зазвенела в голосе. Чай отдавал мятой на языке, но спокойствия не добавлял. — Я не заставляю, я предлагаю, — напомнил тонкогубый и отхлебнул из кружки. — Знаете, у меня был клиент, который боялся порки. От вида розги у него случался сердечный приступ, но он согласился быть избитым, за что получил исполнение своего желания. Посмертно, к сожалению. Марата проморозил ледяной пот, приклеил рубашку к спине. Если бы там, за лесом, его не ждал самый главный страх, он бы сбежал из этого проклятого места и никогда не вернулся. — И что же он пожелал? — Корону брата. Скажу вам откровенно: мне скучно, Марат. Я бы мог предложить вам сутки проболтаться в воздухе на воздушном шаре или придумать что-нибудь ещё, но не хочу. Потому что мне это неинтересно. Развлеките меня — и ваше желание будет исполнено. — И что, — сглотнул Марат, — неужели вы… помогать мне будете? — Ну нет, — от его нездоровой улыбки можно было тронуться рассудком, — у меня есть, кому это доверить. Привычный страх лизнул по нутру, сожрал остатки гордости. — Когда? Тонкогубый задрал голову к небу: — Сегодня будет звёздная ночь. *** Железная сеть металлически лязгала на каждый ритмичный удар кулаками, ногами, ладонями и всеми доступными предметами. Кто-то передавал с задних рядов стулья. Марат стоял в центре ринга, в окружении беснующейся толпы, ещё не до конца осознавая, что всё это — с ним. Если бы не сеть, его бы разодрали. Смрад резал нос — едкий пот и мускусные духи. Кажется, эта вонь добавится новым пунктом в тетради. Марат старался не смотреть в искажённые похотью и ненавистью лица. Если бы он мог — он бы не слышал. Если бы он мог — он бы не чувствовал. Вой ходил эхом по залу, перебивался визгливыми выкриками. Кто-то на одной ноте орал «прекратите этот разврат!», кто-то рычал «раздевайся». Марата пробирало до костей. Он весь сейчас перед ними — распятый, оголённый, без права на себя. Толпа взорвалась, зачастила сетью, и Марат вздрогнул, захлёбываясь криком, потому что за плечо тронула рука. — Ты? — неверяще выдохнул он, обернувшись. В этом бредовом хаосе увидеть кого-то знакомого было невыносимо, друга — худшим из зол. И если бы не его напряжённый взгляд и болезненный залом между бровей, Марат бы сдался. Осуждение стало бы последним выстрелом в голову. — Я. Олег был бледен, но спокоен. Здесь и сейчас он стал единственной точкой равновесия. Марат сделал к нему полшага и застыл в неловкости. Если податься вперёд — можно коснуться плеча, но ноги вросли в пол, а в голове дребезжали на все тона ненавистные голоса, звенела сеть, громыхал каменный пол. Таким жалким и вывалянным в дерьме Марат себя ещё никогда не чувствовал. — Зачем… — он подавился словами, откашлялся, — зачем ты здесь? — Мне нужно было желание, — просто ответил Олег и сам подался вперёд, преодолев эти чёртовы два сантиметра. — Какое? — Необходимое. — Хватит болтать, раздевайтесь! — рявкнули в толпе. Страх снова взвыл, заскрёб когтями под рёбрами, но тут же заскулил и свернулся, потому что Олег обнял двумя руками, прижал к себе и твёрдо, чётко, как на докладе сегодня утром, проговорил: — Не слушай. Тут только ты и я. Марат захотел рассмеяться и заорать одновременно. Самое невыносимое, самое мерзкое, самое паническое, такое, от чего просыпаешься по ночам на мятых простынях с бешеным стуком в груди, вот оно — ожившим кошмаром вокруг, липкими взглядами, свистом и подначками. Если бы не Олег, Марат бы спятил. Он всегда умел так: быть рядом, когда без него — никак. — Это тоже твой страх, да? — спросил Марат, прислоняясь лбом к плечу. — Когда посреди толпы, когда… все видят. — Нет. — Тогда какой? — Неважно. Марат… — Олег с шумом втянул воздух, теснее сцепил руки. — Если ты хочешь… если ты действительно хочешь, чтобы всё закончилось, тогда лучше всё сделать быстро. Марат подавился воздухом. — Действительно — хочу? Действительно?! Ты считаешь, я здесь, потому что — не хочу? Олег, все газеты пестрят этой грязью… этим… всем! Я был неосторожен, и за это теперь расплачиваюсь! Единственное, что я хочу — это вернуть всё, как было! Олег помолчал, игнорируя недовольный вой вокруг, потом прошептал: — Если бы ты… решился жить открыто, я бы помог тебе. Если бы ты позволил… мы бы справились с этим вместе. — Я хочу свою жизнь обратно. Олег больше ни о чём не спрашивал, и Марат был ему благодарен. То, что должно случиться сейчас, зависло лезвием палача над шеей. Ори — не ори, от итога не отвертишься. — Тогда закрой глаза. Марат закрыл. Сейчас он был способен делать только то, что говорят. Слух сразу обострился, в неразборчивом гомоне звенели обрывки фраз: «они начнут или нет…», «… пять к одному на блондина сверху», «мама, пожалуйста, пойдём отсюда…». — Не слушай, — шёпот Олега сделался густым, заполнил собой всё вокруг, отрезая их от мерзкой реальности. Стало вдруг всё просто и спокойно, сердце перестало болезненно частить, выгнало тревогу, полило по венам тепло. Губы у Олега были сухие и жгучие, как в лихорадке. Он водил ими по лбу и вискам Марата, иногда целовал, обжигая дыханием, потом спустился по щеке к подбородку, прихватывая зубами кожу. Марата зашатало, из ног будто силы вышибло. Всё было непривычно, совсем не так, как при редких случайных связях. От ощущения губ на своих губах Марат почти задохнулся. Он открыл глаза — хотел видеть лицо Олега. Руки сами потянулись к светлым волосам, зарылись пальцами, слегка потянули назад, открывая шею и острый кадык. Короткая щетина защекотала кожу и язык. Олег задышал чаще, толпа взволновалась, но Марату уже стало всё равно. Он опять закрыл глаза и теперь только чувствовал. Сначала — касание чужих губ, потом — влажный язык, горячий рот и низкий, ни с чем несравнимый стон. Как бы он хотел сейчас, чтобы это всё было только для них двоих. В доме, в спальне, за закрытыми дверями. Шорох одежды потонул в рьяном ажиотаже, погнал огонь по жилам. Марат опустился на колени, потянул за собой Олега. Колени врезались в мягкий настил. Рубашка Олега поползла вниз, оголяя тело, застряла на кистях. Марат на ощупь расстегнул манжеты, провёл большими пальцами по запястьям, потом — вверх, по рукам и ключицам. На горле в ладонь лихорадочно стукнулся пульс. Марат поймал его губами и языком, почувствовал, как собственная рубашка соскользнула с плеч. — Ложись, — прошептал в ухо Олег и подтолкнул в грудь, укладывая на спину, кажется, на чью-то рубашку. В зале раздались свисты, сеть возмущённо завизжала, грозясь порваться и впустить окончательно разошедшуюся толпу. По голой груди прошлись ладони, потом — ещё и ещё раз, надавливая, разогревая, заводя до предела. Стало вдруг слишком хорошо, так, что почти больно. Не смотреть сейчас на Олега было мучительно, но можно было хотя бы представить, что они где-то далеко от этого чёртова места. Щёлкнула пряжка ремня, хрустнула молния. Марат напрягся, но тут же расслабился, потому что язык заскользил под пупком, у самой кромки трусов. Пах залило жаром, и Марат не сдержался: приподнялся, открыл глаза и увидел сосредоточенное лицо Олега, лихорадочный румянец на скулах, чуть подрагивающие пальцы на своей ширинке. Если бы он мог, он бы сказал что-нибудь, пусть даже бредовое. Он обязательно скажет потом, когда ни один из этих уродов не сможет услышать. Марат снова закрыл глаза и откинулся на спину, заткнул ладонями уши. Гул доносился, будто из соседней комнаты. Штаны вместе с бельём резко потянули вниз, на секунду кожу обдало прохладой и тут же — горячей влагой. Марат до боли стиснул зубы. Кончи он так — вряд ли исполнителю желаний понравится. Но удержаться на грани никаких сил нет — рот Олега такой жаркий, такой умелый, и сам он сейчас такой близкий, понятный. Он всегда был таким? Марат потом обязательно закостерит себя — какого чёрта не замечал?! Потому что Олег всегда рядом, под боком — лучший друг, лучший партнёр по бизнесу? Всё лучшее, и почему-то только рядом, не вместе. Они бы — могли? Они — должны. Теперь обязательно. Олег остановился. Его тяжёлое дыхание ощущалось горящими пятнами. Кожа по коже, пот и жар, под ладонями — его плечи, и спина, и бока, и ягодицы. Олег уселся сверху. Тяжёлый, зараза. Смазки нет, но Марат был осторожен и нетороплив: облизнул пальцы, проскользил по позвоночнику до самого копчика. Развёл, надавил, насадил. Олег охнул, прогнулся, обхватил рукой сразу два члена, задвигал хаотично, чуть обоих до конца не довёл, но вовремя опомнился, притормозил. Марат судорожно выдохнул, надавил сильнее, загоняя два пальца по самые костяшки. Кто-то на заднем фоне разочаровался из-за несыгравшей ставки. Марат поднялся на колени, сел на пятки и опустил сверху Олега. Было туго, почти до боли, и хорошо до крика — в голове зазвенела абсурдная благодарность исполнителю желаний. Было неудобно, рвано, тянуло в коленях и пояснице — но так тварям вокруг было почти не разобрать, что происходит. — Развод! Марат задыхался, целовал подставленные губы, двигался в беспорядке. — Трахни его сзади! Радужка Олега исчезла в черноте зрачка, по виску побежала круглая капля пота. — Покажи нам его! Олег подался вперёд, втёрся пахом в живот, закатывая глаза. От горячей влаги между ними продрало, вывернуло наизнанку. Марат двинулся последний раз, проваливаясь в черноту, и услышал лихорадочный шёпот: — Я тебя люблю. *** Звезда падала непривычно долго. Марат без остановки крутил в голове желание, как мышь на полном заводе. — Наслаждайся, — тонкогубый опять улыбался, как будто не знал других выражений лица. В его протянутой руке была газета, которая этим утром сломала Марату жизнь. На первой полосе таяли буквы и фотографии, и уже было не разобрать, что это Марат запечатлён на компрометирующих кадрах, и что чужая рука на его бедре мужская, а не женская. *** В офисе было по-рабочему идиллически: тихо щёлкали мыши и клавиатуры, шелестел бумагой принтер, доносился шёпот и нечаянные смешки. Пахло кофе и духами. Марат шёл между столами и ловил на себе короткие, чуть растерянные взгляды: все то ли хотели что-то сказать, то ли пытались что-то вспомнить. Марату было плевать. Ему нужен был кабинет за дубовой дверью. Олег работал. Что-то быстро печатал на клавиатуре, хмурил брови в экран, стирал, набирал заново. — Не отвлеку? Олег напрягся, вскинул голову, но тут же расслабился: — Нет, — он отставил ноутбук и кивнул на стул: — Садись. Марат сел. От прямого взгляда сделалось не по себе. Вопрос «ты помнишь?» застрял в горле. Помнил. Неловкое напряжение бросило в жар. Лицо Олега не выражало ничего. Было в нём что-то совсем непривычное, незнакомое. — Я… — слова спутались. Марат представлял себе, когда шёл сюда, что всё будет просто и понятно. Слова будут не нужны. Зачем они после всего? — Почему ты никогда мне не признавался? Олег коротко пожал плечами: — Не хотел знать ответ. — Боялся? — Да, — Олег замолчал, побарабанил пальцами по столу, покосился на часы на стене. — Марат, из этого ничего бы не вышло. Ты любишь себя, свою независимость, блестящую карьеру, публичность, отсутствие пятен на репутации. Я не вписывался и никогда не впишусь в эти рамки. Я хочу… хотел просто жить вместе, открыто. Тебе это не подходит. Поэтому я всё решил. Понимание холодным ознобом прокатилось по коже. — Что ты загадал? — тихо, пытаясь совладать с собственным голосом, спросил Марат. — Неважно. — Скажи… скажи, что всё ещё любишь меня, — получилось жалко, почти убого. Олег опять покосился на часы, чуть наморщил лоб. Перевёл взгляд на Марата, посмотрел ужасающе равнодушно: — Я не умею врать, ты же знаешь. У меня много работы, извини. Марат наконец отчётливо понял, что же было не так. И что до этого он никогда по-настоящему не боялся. *** Огонь метался в посеревших углях, хватался за траву, осыпавшуюся хвою, покачивающийся котелок. В двух кружках остывал мятный чай. Тонкогубый смеялся. Теперь — как надо. Запрокидывал голову, утирал слёзы со щёк, рвал в хохоте рот. Марат терпеливо ждал. Ему больше ничего не оставалось. — Самое страшное вдруг стало совсем нестрашным? Вот теперь ты действительно развлёк меня, Марат. — Тонкогубый задрал голову и прищурился: — Смотри, сегодня опять будет звёздная ночь.