Часть 1
3 августа 2021 г., 22:32
Примечания:
ПБ включена
Зима в этом году пришла рано. Унылая и сырая — октябрьская. Снег потихоньку опускался на смольный асфальт и тут же таял, превращаясь в грязную кашу под ногами редких прохожих. Час поздний, и на улицах как никогда тихо. Гельмут любил это ощущение застывшего времени. Когда ни один звук не напоминал ему о том, что стрелки часов, как им, впрочем, и положено, не прекращали свой ход. Забыться так было проще простого.
Из приоткрытого окна тянуло сыростью, чем-то кислым и явно подгнивающим — кажется, в сквере кто-то оставил незакрытым мусорный бак. Сочащийся с ночной улицы холод вязко липнул к коже, будто мокрая насквозь рубаха. Гельмут растёр заледеневшие пальцы, согревая их изредка горячим дыханием — перчатки никогда его не спасали. Он смотрел перед собой в пустоту, надеясь рано или поздно разглядеть во мраке комнаты тёмную как ночь фигуру. Солдат всегда подкрадывался. Он это любил. «Любил, если бы мог», — поправлял себя Земо. Но был уверен, что тот получал ни с чем не сравнимое удовольствие, когда люди вздрагивали, хватаясь за сердце, завидев его чёрный силуэт, внезапно отделявшийся от густой тени в углу.
На столике возле кресла, в котором расположился Гельмут, робко стоял крохотный ночник; Земо не торопился его включать. Свет был ни к чему. Тому, кого Земо ждал, прикрыв тяжёлые от хронической усталости веки, маяк не нужен. Он — цепной пёс, натасканный на запах своего хозяина — найдёт его безоговорочно, без вариантов. Он — отлаженный инструмент, не допускающий осечек, смертоносная машина, работающая на бесконечно кипящем топливе впаянной в подкорку программы. Он найдёт его рано или поздно, потому что знает, кому принадлежит, знает, к кому привязан. А Гельмут только этого и ждёт.
Он не позволяет себе подняться, прикрыть отсыревшие деревянные створки. Это его приглашение. Земо ждёт гостя. Гостя, который никогда не заходит через дверь по-человечески, потому что гость и не человек-то вовсе. Официально он — живое оружие. Для своих — верный пёс, что скалит по команде «пасть». Когда-то давно — Джеймс Бьюкенен Барнс: сын, брат, добрый товарищ. Грубым росчерком по могильной плите. Осталось в другой жизни, в его пустом гробу.
***
Джеймс Барнс не помнил каково это — быть человеком. Иметь имя (это ему не принадлежало уже очень давно), семью, чувства и мысли, волю и желание сопротивляться. Он не просто не помнил — не знал. Баки Барнс остался там. Прогуливающийся среди узких бруклинских переулков, напоминающих мятые по углам чёрно-белые фотографии; покупающий в киосках утренние газеты для матери. Остался, быть может, где-то в глубине ледяного ущелья. Того самого, над которым ещё слышится едва-едва перестук колёс уносящегося прочь поезда. Джеймса Бьюкенена Барнса будто и не существовало никогда. На выжженном пепелище воспоминаний осталось единственное, что ему теперь принадлежало: наименование проекта, позывной, кличка — всего два слова — Зимний Солдат. Солдат мог быть беспощадным и жестоким, не знать сострадания, не слышать чужой мольбы рвущейся из горла, пока на том смыкались намертво металлические пальцы. Но он никогда не терял контроль. В этом был весь смысл: оружие не должно стрелять в кого попало, а прирученная собака — кусать руку, что её кормит. Бешеные псы — тощие и озлобленные — им плевать. Им невдомёк понятие преданности, они никому не принадлежат. Они не понимают команд, они изорвут в клочья, в кровавую кашу превратят кого угодно, только пальцем помани да шепни, что у бедняги в карманах запрятана мясная обрезь. Зимний был из другого теста. Его взрастили в сырых серых подвалах, взрастили кнутом и пряником, взрастили идеальное существо — сильное и выносливое. Идеальный цепной пёс. Хоть сейчас бери да вези на выставку, но вот незадача: псина, как ни посмотри, домашняя. Следует хвостом, за спиной своего хозяина. Начнёт огрызаться — потяни за поводок и шипованный ошейник болезненно вопьётся в кадык, напомнит, где его место. Ежедневные тренировки-дрессировки — пёс должен быть в форме, от пса должна быть польза. Удачная операция — поощрение. Так уж и быть, в этот раз без обнуления. Но домашняя псина не просто преданна. Она привязывается, стоит ей почуять, что хозяйская рука может не только обжигать оплеухами или запихивать в пасть отвратительно отдающую резиной капу. Рука бывает тёплой и даже нежной. Она ложится на скулу, проводит по ней совершенно ласково, дарит умиротворение. Она заземляет, когда вокруг, кажется, сгущается хаос, и пёс тычется доверчиво в ладонь мокрым носом. Псу удивительно, но лестно от того, что его не боятся, не шарахаются, не тычут электрическим жезлом под подбородок. Ему нравится, что ему доверяют, и он доверяет в ответ. Рука, будучи в хорошем расположении духа, зарывается пальцами в спутанные сальные волосы. Рука никогда не брезгует. Гладит, массирует уверенно большими пальцами виски, касается нежной кожи за ушами, почти щекотно, приятно царапает короткими ногтями кожу головы. Она чешет затылок, да так, что Солдат непременно забил бы счастливо хвостом, будь он настоящим псом, а не покалеченной тенью бывшего человека. Рука сильно помогает ему однажды. Стирает с щёк быстрыми движениями хлынувшие слишком внезапно горючие слёзы — чёрт бы их побрал. Очередное проявление эмоций, которое ему не позволено, которое иногда срабатывает без его — пса — прямого желания. Из-за которого ему приходится испытывать чудовищную боль. Рука знает об этом, не позволяет никому больше увидеть его слабость. Губа предательски дёргается, глаза снова застилает маревом… — Ну-ну, не перебарщивай. — шёпот совсем рядом неожиданно отрезвляет. Заставляет прийти в себя мгновенно, сморгнуть появившуюся влагу и вспомнить, что руке так же принадлежит ещё и лицо, которое пёс подставлять не был намерен ни в коем случае. Нельзя. Нельзя. Рука, нет…человек, которому рука принадлежала, не заслужил той испепеляющей агонии, через которую проходит сам. Солдат успокаивается, а владелец руки, кажется, доволен им. Рука, та же самая, но обтянутая в толстую кожаную перчатку, в один из дней приносит с собой ворох проблем. Рука точно его, хотя, казалось бы, за маской это уже не так очевидно. Но пёс узнаёт своего человека в каждом движении. Видит его сквозь каждую простреленную черепушку охраны, сквозь каждую свёрнутую шею техников. Нельзя. Он не должен следовать за ним. Понимает, что это будет неправильно, неправильно уничтожать «своих», но его, чёрт возьми, тянет. Слишком сильно. На рожон, в самый эпицентр. Если не защитить, то, как минимум, стоять рядом на равных. Он отпускает себя. Металлическая ладонь крошит в труху черепа — они лопаются в кулаке, будто пиньяты с кучей шелестящих леденцов — вырывает языки через глотку. Ломаются звучно и с треском под пыльной подошвой хребты. Вопли, хрипы, а Солдат всё тонет и тонет в чьей-то крови… Вероятно, где-то здесь и крылся источник позорной осечки, глупейшего просчёта десятков учёных и техников, работавших над проектом «Зимний Солдат». Верность — правильно, привязанность — недопустима. Тонкая грань и главная ошибка. Малейшее очеловечивание порождает эмоции, а эмоции — слабость. Непозволительная роскошь для живого оружия. Роскошь, приведшая к неизбежному краху империи. Солдат не ждал, что ему на голову свалится удача, не ждал, что ему ни с того ни с сего, вдруг подарят свободу. Ему она даром не нужна была. Свобода принадлежит людям, а он никогда человеком не был. Он бы молился, если бы знал — помнил? — как это делается, молился, чтобы остаться с этим человеком. Быть может, тот и был порой слишком лоялен к Солдату, пренебрегал обнулением и другими «кнутами», уравновешивающими его, но всегда оставался талантливым и справедливым командиром. Внушающим доверие, тем, за кем хочется следовать. Он был ему нужен. Необходим. Оружию — строгий владелец, псу — добрый хозяин. После заварушки на базе ГИДРЫ человек потребовал, чтобы Зимний как можно быстрее подыскал себе надёжное укрытие где-нибудь за чертой города. Сказал, что свяжется с ним, если для Солдата появится работа, а пока этой самой работы не предвидится, велел нигде не отсвечивать. «Нерационально» — думал про себя Солдат. Нерационально и опасно оставлять его одного на очевидно продолжительное время, без техников и плановых осмотров, без обнуления и крио. Но возражать не стал. В конце концов, он лишь крутая навороченная пушка: им думать вообще не положено. А командир неглупый, сам видит, что тот нестабилен. Разумеется, после такой-то кровавой бани, в которой Зимний собственными руками уничтожил каждого «своего». Раздавил. Без приказа. Без прямого приказа куратора. Просто потому что захотел… Нет. Не мог. Человек обязательно подал бы сигнал, если ему нужна была помощь. Как угодно: жестом, лицом, да хоть морзянкой из хрипов сложить два простых и понятных слова. Их обоих этому учили. Точно должен был. Подал ведь? Точно?.. Солдат чувствует, как паника, следующая мягкой поступью за этими размышлениями, медленно заполняет грудную клетку до предела, подкатывает к горлу. Чувствует, что всё его существо, построенное на неукоснительном выполнении приказов, на преданности цели, идее, тут же разрушится — прахом рассыплется — стоит на секунду подумать, что собственная жизнь хоть малость, но принадлежит ему, а не кому-то ещё. Солдата колотит, всё лицо перемазано чужой подсыхающей кровью, а человек берёт его вот так просто в ладони, чуть встряхивает и держит крепко, заставляет смотреть глаза в глаза. Глядит внимательно, цепко, губы побелевшие поджимает, а потом всё говорит, говорит и говорит что-то. Зимний вырывает из потока слов только то, что ему требуется для понимания перспектив — короткое и ясное. «Дам знать», «жди», «найдёшь». Ему так проще. Проще думать, что всё дело в его привычке цепляться за главное, а вовсе не в том, что впервые отвлёкся, запоминая в мельчайших деталях коньячную радужку глаз. И человек пропадает. Надолго. Исчезает, будто его никогда и не существовало. Солдат ждёт терпеливо, ведь команды искать без наводки не поступало. Всё, что он может позволить себе — свернуться калачиком на студёном полу съёмной чердачной комнатки и печально скулить, когда уж совсем невмоготу. Привязываться нельзя, но ему уже плевать. Не хочет, но понимает: если дело настолько плохо, обнуление необходимо. Солдат не может — не в состоянии — существовать автономно такой долгий срок. И, когда он уже был готов сдаться, броситься на поиски командира, игнорируя отсутствие приказа, на крошечный мобильник, приобретённый им в первый же день, пришло смс. В сообщении ничего персонально личного, одни только координаты. Зимнему этого было более чем достаточно. Не так важно, как именно человек даст о себе знать. Солдат бы вычислил, вынюхал, нашёл. За четверть часа он собрал всё, что нажил за несколько месяцев и покинул квартиру ещё до наступления темноты.***
Когда он находит нужное окно — единственное, открытое нараспашку — на улице едва-едва начинает светать. Прежде чем рысью рвануть на шестой этаж, Солдат изучает периметр и окрестности. Пока вокруг ни души, беспокоиться не о чем. Прямо за контейнерами с мусором удобно нашлась пожарная лестница. Всё так чертовски удачно и просто, что напоминает неуклюжую засаду. Но Солдат изучил всё — нигде поблизости в радиусе километра и вправду не водилось ни снайперов, ни людей в форме. Инстинкт «не попадись на глаза — будь бесшумным — подкрадись» активировался сам по себе, стоило только опознать человека по ту сторону окна как своего человека. Стоило только заступить на территорию явно старенькой, видавшей виды комнатки, как его — Солдата — присутствие незамедлительно выдал предательский скрип половиц. Видимо, лимит удачи на этом исчерпал себя. — Почти получилось… — человек глухо рассмеялся, находя его взглядом. — Zdravstvuy, Soldat, — Солдат молчал, его ответ никогда не требовался. Человек потребовал отчёт о состоянии, как требовалось по форме. Солдат был стабилен в пределах нормы, за исключением какой-то тупой тянущей под кадыком тоски, которой он сам не мог найти объяснения. О таких мелочах докладывать было не положено, поэтому отрапортовал как следует и вновь замер в ожидании. Жизнь, наконец, снова начинала обретать рамки. Рамки означали стабильность. Можно передать поводок контроля человеку, который точно знает, что с ним делать. В груди свербело предвкушением новой миссии. Всё снова станет как прежде… — Сейчас ты должен будешь кое-что сделать для меня, и на этом наше с тобой сотрудничество закончится. Сотрудничество. У Зимнего эти попытки куратора придать их отношениям более равноправный и дружественный характер всегда вызывали непонимание. Но кто он такой, чтоб указывать своему начальству его истинное место в их «пищевой цепи»? Сейчас его беспокоило абсолютно другое. «Сотрудничество закончится». Словно обухом по голове ударили. — Я буду передан другому куратору? — что-то в груди от собственных слов тревожно шевельнулось. Вопрос прозвучал чересчур поспешно. Солдат мигом одёрнул себя, прикусив язык. Он нужен бесстрастным, полезным и исправным, а не слюнявой течной болонкой, что поджимает хвост, заслышав шорох из кустов. Это он усвоил уже давно. Даже такому снисходительно доброму человеку, как его нынешний куратор, не нужен бесполезный мёртвый груз. Он в этом уверен. Его беспокоило ещё и то, что он сам — как ресурс — может вновь оказаться на поводке ГИДРЫ. Рассчитывать, что вместе с базой, где его некогда держали, уничтожены и все, кто был с ней связан, было глупо. Едва ли Солдат имел право на предпочтения, но никого из бывших кураторов на дух не переносил. До зубовного скрежета хотелось вцепиться в их глотки с остро торчащими кадыками и драть бесконечно, пока не надоест. Такая вольность могла грозить чем-то пострашнее обнуления, поэтому он терпел как мог. Так или иначе, сейчас Зимний малодушно надеялся, что человек не отдаст его в плохие руки, если понадобится. — Нет, не совсем, — тот невесело хмыкнул, вероятно, каким-то своим мыслям. — Я бы назвал это сделкой. Между мной и тобой, разумеется. Я не намерен отдавать тебя кому-либо ещё. Это совсем немного обнадёживало, но теперь Солдат не понимал вообще ничего. Неизвестность всегда пугала. — Однако это и вправду станет твоим последним заданием. Солдат наконец обратил внимание на чёрный глок, что куратор неторопливо крутил в пальцах. Во рту мгновенно стало сухо. Человек кивнул головой, мол, бери, не стесняйся, и протянул ему руку с лежащим в ладони пистолетом. Солдат не спешил перехватить его, в конце концов, у него и самого по бёдрам рассовано ещё несколько таких же. Зачем ему забирать единственный хозяйский? Однако командир явно настаивал. С неохотой, но оружие пришлось взять. — Мы поступим вот как. Сейчас ты сделаешь всё как обычно, ничего из того, чего тебе не приходилось делать раньше. Передёрнешь затвор, нажмёшь на курок и выстрелишь мне…прямо вот сюда… — человек дважды легонько постучал пальцем виску. — А затем уйдёшь тем же способом, каким сюда вошёл. Мы оба заинтересованы в том, чтобы у тебя в дальнейшем не было проблем, поэтому сделаем вид, будто я сам вышиб себе мозги, а тебя здесь и в помине не было. Так или иначе, не мне рассказывать тебе о том, как заметать следы. Как понял меня, Солдат? — Я не могу этого сделать, командир, — ответил ровно, без колебаний и уверенно вложил глок обратно в руку владельца. — Вот как? — человек приподнял брови чуть прищурившись в явно притворном удивлении, но пистолет принял. — И почему же? — Согласно инструкциям, жизнь куратора неприкосновенна. Я не могу причинить вам вред, пока не поступит приказ сверху. Насколько мне известно, мистер Пирс ныне мёртв.***
Солдат давно понял: как бы ни воспевали в ГИДРЕ систему и порядок, никто действительно не любил признавать себя незначительным винтиком в этой огромной машине. Да, без него она определённо перестанет работать, но замена мелкой детали не такая уж и сложная задача. Человеческая гордость — хрупкая штука, поэтому Солдат не собирался противиться. Пусть он будет для них козлом отпущения, псом, оружием — плевать. Пусть будет тем единственным, кто связан по рукам и ногам. Он — неживая часть системы, ему возражать незачем. Пожалуй, это и вправду было несколько забавно. Официально, на привязи был один только Зимний. Но стоит приглядеться, и точно заметишь: каждый вышестоящий сидел в точно таком же — как у Солдата — душном ошейнике. Шлейку к тому просто держал кто-то более значительный, а сама она была лишь чуть менее осязаема, чем его собственная. Даже у его человека была такая. И он, кажется, видел её так же отчётливо, как и сам Солдат, потому что не пытался вскарабкаться по ней повыше, не пытался выдернуть из чужих рук. Он долго и методично расшатывал карабин, намертво пристёгнутый к своему ошейнику, пока тот, наконец, не поддался. Правда, повод с Солдатом человек с собой всё же прихватил. Связь, которую рвать не стал. Зимний бы слукавил, если бы сказал, что не благодарен ему за это. Но, к счастью, спросить было некому. — Для человека, что не моргнув глазом убил каждого своего гидровского мучителя по личной прихоти, не дожидаясь даже моего приказа, несколько лицемерно и дальше вести разговор об инструкциях, не считаешь? Новое к себе обращение резануло по ушам. На лице это вероятно тоже отразилось, потому что куратор вновь хитро сощурился, присматриваясь и забавно склоняя чуть влево голову. Стоило лучше контролировать эмоции. Неужели его попытались унизить таким образом? Одна осечка для командира означала автоматическую непригодность Солдата в дальнейшем? Разжалование его до «человека»? Он был уверен, что одна ошибка — секундный сбой программы, не более — не стоит того, чтобы его тут же списывать. Зимний точно знает, что всё ещё пригоден, нужно лишь задание, нужен приказ. Он покажет, что функционирует в штатном режиме, даже если долгое время без обнуления слегка дестабилизировало его. Солдат готов на что угодно. Человек скажет «убей», и через мгновение вокруг не останется ни одной живой души, кроме них двоих. Скажет «умри», и он перекроет себе воздух на сколько потребуется. Но этот приказ. Нельзя убивать куратора. Это проверка. Не положено. Не могу. Не хочу. А человек всё смотрел молчаливо, не ждал что Солдат поддержит диалог или попытается оправдаться. Взгляд у него был уставшим, а лицо до того блаженно-спокойным, что, кажется, будто тот сейчас уснёт прямо в кресле, уронив голову на грудь. Но командир никогда не расслаблялся в присутствии посторонних. Это Зимний тоже выучил назубок. Каким бы измученным и вымотанным не казался человек, глаза у него всегда были ясные и внимательные. Цепкие. Солдату всегда казалось, что любую неуставную мысль в его перепрошитой сотни раз голове тот мгновенно считывает, а глаза по-лисьи хитро улыбаются. Смеются. Так и говорят: мы знаем всё, знаем каждую грязную мыслишку, хранящуюся в этом прокопчённом электричеством черепе. Это, само собой, не могло быть правдой. Но в такие моменты несогласия с самим собой Солдат избегал заглядывать человеку в глаза. Ведь они и их обладатель поняли бы всё много быстрее его самого. Человек чуть улыбнулся, и Зимний нутром почуял, что это ой как не к добру. — Знаешь, Солдат, я тут вот что подумал… — подпёр щёку кулаком, вздохнув, и продолжил. — Если всё действительно так, как ты говоришь, и Пирс прямо сейчас покоится в могиле, то человека способного отдать, как ты выразился «приказ сверху», просто не существует. Что подразумевает, отсутствие кого бы то ни было выше меня по званию. «Человек сверху» для тебя отныне — я. И вполне уполномочен заказать у тебя собственное убийство. Бери и стреляй, Солдат. Это приказ. Человек приподнялся в кресле, и в этот раз с силой втолкнул ему в живот ладонь с оружием. Глок вновь холодил живые пальцы металлическим боком. Солдат не хотел признавать, что человек тоже был прав. Солдат запутался, поводки запутались. Завязались узлами, и не поймёшь, какой из них на самом деле давно порван. Солдат понимал, что выбора, как такового, у него не было и впервые не был рад его отсутствию. Сейчас ему предстояло либо выстрелить куратору в висок, убив того и нарушив тем самым инструкции, либо не сделать этого и проигнорировать его прямой приказ. Что будет правильно? — Командир? — Солдат сделал два шага оказавшись по левую сторону кресла. — М? — человек прикрывает глаза. — Могу я задать вопрос? — щелчок затвора. Вместо того чтобы вздрогнуть, он шумно вбирает носом воздух и неопределённо поводит по подлокотнику рукой. — Спрашивай. — Вы сказали о сделке. В чём её суть? — палец лежит на курке. — Взаимная свобода, Солдат. Всё просто: ты — мне, я — тебе. — Выдыхает. Рука чуть дёргается, и пуля со свистом рассекает воздух. Зрачки человека под веками вздрагивают. Звук — слишком громкий, слишком оглушающий для этой маленькой комнатки — заполняет собой всё пространство. В живое плечо бьёт отдачей. Характерный треск в нескольких метрах, по правое плечо куратора, говорит о том, что пуля врезалась в деревянный оконный наличник. А человек вновь открывает глаза и смотрит на то, как Солдат всем весом обрушивается на пол, роняя пистолет и разрушая тишину окончательно. Глядит в пол пусто и неверяще. Выстрелил. Не убил. Не стал. Пустил пулю над головой и, что самое страшное, нисколько о своём решении не сожалел. — Прошу прощения, командир. Этого больше не повторится. Позвольте… — язык не желал поворачиваться. — Позвольте мне попробовать снова. — Один патрон. Всё что было, — голос человека над головой звучит абсолютно нечитаемо. Солдат не знает, чего ждать. Не знает, чего от него ждал командир. Тот наверняка разочарован в нём, но Зимний не торопится поднять голову, чтобы лично убедиться в этом. Не желает видеть в этих глазах презрение или безразличие. По-хорошему, за такое он сам заслужил пулю в голову. Находись он сейчас в распоряжении ГИДРЫ, его безвольную тушку ещё бы по стенам пошвыряли, предварительно отмутузив дубинками и пропустив через грудную клетку пару сотен вольт. Солдат понимает, что по-прежнему вооружён до зубов, и, если бы командир действительно захотел — приказал бы закончить дело. Но суть была в другом. Будь магазин его пистолета хоть целиком полон, второй попытки ему бы не дали. Тогда, если цель человека была не во взаимной свободе, то в чём? Проверка на верность? В таком случае, если бы Солдат прошёл её и выстрелил, его верность командиру уже не пригодилась бы. Однако факт был в том, что приказа он, так или иначе, ослушался. Солдат не настолько хорошо знает куратора, чтобы быть уверенным в том, какой он тому нужен больше. Исполнительный и бесстрастный, готовый убить даже его самого, если того потребует ситуация или преданный до мозга костей, что не задумываясь бросится под пулю вместо него? Зимний всё же больше склонялся к первому варианту. Зачем человеку неконтролируемое оружие? Может, у того был какой-то план, на случай, в котором Солдат осечки не допускает? Один вариант звучал бредовее другого. В таком случае, раз он не может вычислить его мотив, то решает хотя бы быть готовым лишиться жизни в любую секунду. Успокаивает дыхание, готовится. Вот сейчас командир намотает грубо его отросшие волосы на кулак, заставит вскинуть голову, достанет откуда-то из потайного кармана нож и немедля рассечёт бьющуюся заполошно на шее вену. Солдат не станет мешать. Он не боится боли или смерти. Боится стать бесполезным, ненужным. Боится встретить равнодушный разочарованный взгляд человека прежде, чем мир вокруг навсегда погаснет. Боится потерять контроль, вновь остаться один на один со своим поводком, только теперь уже навсегда. Но его не хватают, не бьют и не режут. На голову вдруг опускаются пальцы, мимолётом цепляют пару прядей и исчезают. Касание совсем невесомое — не такое, как раньше. Человек поднимается со своего места и пропадает за спиной. Солдат слышит, как скрипят половицы, шелестит дорогое пальто, как тихонько открывается дверь. Не выдерживает. Оборачивается, ловит в последний момент взгляд, почти исчезнувший в подъездной утренней темноте. Надо сказать что-то. Остановить. Не знает зачем, знает, что просто надо. Хочет. — Я могу, — звучит глухо и жалко. Не может. Из темноты едва различимо хмыкают. — Ничего, Джеймс, в следующий раз. Что-то внутри рвётся. Дверь за человеком закрывается.
