so repeat this line: everything, everything is fine

все, все хорошо. он вторит словно мантру эту строчку день за днем; верит, что все действительно хорошо. что хмурый вид и общая отстраненность от внешней среды — дело временное, и это скоро пройдёт. как и редкие, но меткие взгляды, которые не длятся больше секунды; лишь единожды, когда Али порезался крышкой бутылки пива, Том посмотрел на него исподлобья так, что Дин едва не выронил злосчастную тару из рук. так длилось несколько недель, образовавших месяц. они перекидывались деловыми фразами иногда, даже, казалось, с братом у Тома дела обстоят не лучше. а затем все разъехались по домам, уставшие от пути, длинною в мировое турне. кроме него и обоих Сирлов. ночи в Брайтоне под конец августа промозглые, оседающие землистой сыростью на корне языка и конденсатом на одежде и волосах. Али знает, что Том любит такую погоду, и найти его вне стен дома труда не составит, и оказывается прав. прав и в том, что его ожидает что-то, заставляющее сомкнуть челюсть и идти на веранду, словно на эшафот, и холод осязается замогильным дуновением влажных ветров, касается костистыми кривыми пальцами оголенных рук и шеи, сдавливает в судороге. а его палач стоит к нему спиной, наверняка вглядывается в чернильную шуршащую волнами муть и ждет, ждет, когда жертва пройдет последние четыре шага до своей смерти. стук стекла о перила — добрый знак, и Али встает по правую руку, находит опору и налегает всем телом, не в состоянии вынести тяжесть приговора. ждет. но слуха касается лишь звук последнего глотка и едва слышимый вздох, шорох легкой ткани, за которыми следует сначала неловкое, а затем мягкое давление щеки на плече, и волосы приятно кожу шеи щекочут, вызывая облегченную сдержанную улыбку. устал. просто устал, как и все они, и Али больше не видит угрозы, аккуратно приобнимает за пояс и ощущает, как тепло окутывает его, словно спрут, отовсюду. Том обнимает крепко, елозит небритой мордой по плечу и шее, носом ероша ежик на загривке и тихо-тихо, но глубоко дышит. ночи в Брайтоне под конец августа темные и глубокие, и они сидят на досчатом полу веранды, молча следя за блеклыми крапинками на небосводе. Али мерно перебирает пряди Тома, голова которого покоится на его коленях, и смотритсмотритсмотрит давным-давно на отражение иссиня-черного полотна в голубых бездонных глазах с неугасающим огнём жизни в них, когда Сирл описывает только пришедшую на ум идею, зачастую безумную, но это безумие есть он сам — живое и неистощимое, яркое и мгновенное, как огненные всполохи. Али всегда восхищался им, поглощал источаемый жар, как и все они, и двигались вперед в сумбуре дней за счет одного лишь атомного человека. но сегодня можно забыть об этом и забыться. не своя ладонь накрывает нижнюю часть лица невесомо, но ощутимо тянет, требует обратить внимание. он тоже смотрел все то время, смотрелсмотрелсмотрел на того, кто дает стимул гореть и не сгорать дотла, кто берет и дает взамен чуть больше, но достаточно для того, чтобы тащиться волоком изо дня в день, преодолевая барьеры и затруднения на пути, ради которого он может потерять себя в бездне рутины и самоистребления, но выживает назло. поэтому тянет на себя слегка требовательно, будто играючи, как обычно, и мажет губами по подбородку, раздосадованно пыхтя и тормошась, как глист. неудобно. делает еще одну попытку, приподнявшись на локтях, замирает — отрицательное покачивание головой — и что-то тонкое лопается внутри, надрывно звякнув. они смотрят друг на друга, прямо и беспрерывно, пока Али не расходится в глухом смешке, и прижимает к себе горячее тело, порывисто зацеловывая растерянное лицо Тома: лоб, веки, нос и колючие щеки, лишь опосля бегло касается губами губ, не отстраняясь. не бросая. Том продолжает ничего не понимать в череде порывистых действий, но отдается им без остатка, по наитию, вверяя себя в не-свои руки, которые не чужие уже давно, и тонет, захлебываясь сырым воздухом с отдушиной морской соли и тины, теплом и щемящей нежностью, утопая в своем спасении. и вторит, словно мантру: все, все хорошо.