Сполохи над Искрой

Вечером после битвы под стенами Яргорода, князь Предраг Келагастич судил бояр-изменников. Он сидел в главном покое возвращенного дворца, в огромном дубовом кресле, рукояти и спинка которого с замечательным искусством повторяли Великое Древо, держащее на себе миры. Князь торжествовал победу. И прежде всего готовился уничтожить тех, кто едва не отнял у него Яргородское княжество. Вокруг собрались княжеские воины и те из бояр, что во время смуты сохранили верность законному князю, - его младшая и старшая дружина. Теперь они наверняка поздравляли себя с правильным выбором. А иные из них, может быть, размышляли, как будут после казни изменников переделены их должности и владения, и нельзя ли заполучить что-нибудь для себя. По правую руку от князя сидел его сын, усталый, мрачный и бледный. Он знал, каков будет приговор, и не хотел этого знать, однако должен был видеть все до конца. Когда ввели бывших советников Мечеслава, закованных в цепи, князь Предраг поднялся с кресла, глядя на них в упор. - А-а, вот и вы, подлые аспиды, змеи подколодные! Сегодня же вас казнят, а тела ваши закопают в яму, как павший скот! Впредь будет наука другим, как бунтовать и провозглашать других князей! Изменники - Владислав, Доможир и сгорбившийся, разом одряхлевший Оскол, - стояли перед всеми, мертвенно-синие, словно выходцы с того света. Да так оно и было; в своем приговоре ни один не сомневался. Теперь, должно быть, завидовали четвертому своему товарищу, Славомиру, тело которого найдено было на поле боя. Долго никто из них не мог ничего сказать. Наконец, Владислав встряхнул руками, так что громко зазвенели цепи. - Жаль, что не удалось нам возвести Мечеслава на престол! Он был бы лучшим государем, чем ты. А ты не по старинному обычаю нас судишь, не по законам сварожан! Прежде полагалось, чтобы судьбу обвиняемого решал весь народ. Тогда все были равны, и сообща правили страной. А когда ты в последний раз кого-то спрашивал, Предраг? Ты правишь единолично, как завоеватель. Вот за это мы хотели тебя свергнуть, и не сожалеем о том! В зале послышался ропот. Князь Предраг Келагастич бешено подскочил к мятежнику и уставился на него, как ястреб на добычу. Бранимиру показалось, что его отец сейчас сам убьет Владислава. Но князь сдержался и хрипло прокричал: - Ты-то, народолюбец, печешься, чтобы все правили страной? Да ничуть! Вы сами править хотите, покупать на вече народные голоса, как во Влесославле! Дай вам волю - и мы бы услышали не голос народа, а голос боярского золота. А потом каждый стал бы делать по-своему, в вашем собрании настали бы раздоры, и закончилось бы тем, что наши соседи прибрали бы Яргородщину к рукам. Ты этого хочешь, Владислав? За предательство будешь вечно мерзнуть в Кромешном Мире, во владениях Мораны! Обреченный ядовито усмехнулся. Он и без того не надеялся на пощаду. А теперь, по крайней мере, сможет оставить за собой последнее слово. - Вот там и встретимся, князь! Тебе ведь тоже Кромешного Мира не избежать. Поглядим, кого сильней станет донимать мороз! Князь Предраг Келагастич в бешенстве взмахнул рукой. - Вон! Сейчас же всех казнить! - крикнул он страже, и продолжал, все еще дрожащим голосом, обернувшись к своей свите: - А теперь - пир! Снеди и вина побольше, пусть столы ломятся от угощения! Отпразднуем нашу победу, помянем погибших верных воинов! Музыканты, играйте! Дружинники, что были назначены для исполнения казни, вывели обреченных во двор. Во дворце тем временем расторопные слуги уже накрывали столы, гости рассаживались по своим местам. Начинался пир. Только княжич Бранимир не радовался вместе со всеми. Он ничего не ел и не пил, и вообще, как обратили внимание сидевшие поблизости, казался больным. Смех казался ему горше плача, в звуках лютни слышалось то бряцание мечей, то стоны раненых, брошенных без помощи, то последний вскрик казненных. За этот день он видел и слышал столько, что не успевал все осмыслить и решить для себя. Мысли его путались, перемешивались, как в древнем бесформенном хаосе. Кроме того, от усталости разболелась голова. А поговорить с отцом так и не удалось, и, видимо, не скоро удастся. Погруженный в свои думы, княжич едва замечал людей, скользивших перед ним черными призраками. Их разговоры смешивались в неясный гул, в котором не разобрать было ни слова. Вдруг пронзительный женский крик вырвал его из оцепенения. Подняв голову, Бранимир увидел пожилую женщину, бросившуюся к ногам его отца. Это была боярыня Ружана, мать погибшего Славомира. Она задыхалась от быстрого бега, ее траурное белое покрывало без украшений сползло с головы. Она рыдала, обнимая ноги князя, и ее слезы капали на покрытые пылью сапоги. - Княже, молю тебя: отдай мне тело моего сына, дозволь сжечь его на погребальном костре, как подобает! За то, что бунтовал против тебя, он ведь уже расплатился жизнью... Если ты позволишь его похоронить, я всю жизнь буду молить Великую Мать Живу за тебя и твой род! Князь презрительно взглянул на коленопреклоненную женщину. Он знал, что Славомир погиб, до последнего сражаясь за Мечеслава. Хоронить с почестями закоренелого мятежника?! - Уйди, Ружана! Не смогла воспитать хорошего сына - пеняй теперь на себя. Пускай его тело гниет в земле, вместе с остальными изменниками. В светлый Ирий им не подняться все равно. Женщина вздрогнула, как от удара, поднялась на ноги и, ни слова не говоря, пошла прочь, закутавшись в свое траурное покрывало. Большинство гостей проводили ее сочувственным взором. Но перечить князю не решился никто. Только боярин Щерба тихонько проговорил: - Жалко все же... Князь презрительно поджал губы: - Дрова жалко - тратить на похороны бесчестных предателей! Кое-кто из воинов, захмелевших от вина и от крови, засмеялся в тон княжеской шутке. Остальные лишь сделали вид, что поддерживают, тут же подняли кубки "за нашу победу", и пир продолжался. А княжич Бранимир во время разговора отца с боярыней Ружаной хотел уже вмешаться, убедить его отдать убитой горем женщине тело ее сына. Он не мог больше терпеть и оставаться бесправным свидетелем, просто обязан был сделать хоть что-то, оправдывающее его звание княжеского наследника. Но уже появлявшееся в этот день удушье теперь с неумолимой силой сжало ему грудь и горло, в глазах потемнело, и юноша повис на спинке кресла, судорожно пытаясь втянуть воздух, точно рыба на суше. Его хрип, очень похожий на предсмертный, встряхнул князя Предрага, упивавшегося своей победой. Он тревожно заглянул в черное от удушья лицо сына. На мгновение у него мелькнула досада: "Что за напасть! Ну почему мне нельзя иметь здорового сына, как у других?" Но уже в следующий миг он тревожно говорил уносившим юношу слугам, идя рядом с ними: - Несите осторожно, олухи! А вы зовите скорей лучших лекарей и знающих жрецов из священной рощи!.. Бранимир, мальчик, потерпи, это пройдет!.. А вдруг боги через него наказывают меня за жестокость?! Отец-Небо, Мать-Земля, и ты, всевидящее Солнце! Я отменю свой приказ, позволю лечить раненых мятежников. И тело Славомира отдам его матери, только пусть мой сын живет! Слышите, боги?! Пусть он живет! Больному Бранимиру удалось сделать то, на что он почти не надеялся, находясь здоровым и в сознании: его отец склонился к милосердию, пусть и вынужденному, как и его благочестие, походившее больше на сделку с богами. А пока еще Бранимир не видел и не знал ничего, кроме мучительного удушья, как бывает, когда ныряешь и захлебываешься, и в ужасе ощущаешь, как вместо воздуха в горящие легкие врывается вода. Только здесь никак не удавалось вынырнуть, чтобы вдохнуть спасительный воздух. Очнулся он, весь разбитый, лишь на следующий день. Он лежал в своих покоях, и ветки каштана, как обычно, стучали в его окно, будто просились в гости. Он приподнял голову, и тут же опустил ее на подушку, набитую орлиным пухом. Ему вспомнилось все, что случилось до его болезни. И он готов был пожалеть, что очнулся. Скрипнула дверь. Вошел отец, в той же походной одежде, в какой был на пиру. Но Бранимиру не хотелось его видеть, и он отвернулся к стене. - Сын, ты ведь не спишь? - спросил князь Предраг Келагастич приглушенным голосом. - Я хотел сказать: я пощадил уцелевших мятежников. Пусть живут. А ты отдыхай и выздоравливай поскорее! Мне сказали, что ты достойно держался в битве. Я тобой горжусь! Раньше Бранимир обрадовался бы, услышав такие слова от отца. Но теперь только мотнул головой, не оборачиваясь. Он слышал, как яргородский владетель, разочарованно вздохнув, вышел из покоев. Затем из перехода послышался голос боярина Добрана: - Ну как? - Не хочет со мной говорить! - сварливо проворчал Предраг. - Попробуй сам от него чего-то добиться. Иногда боярину говорить с отроком легче, чем отцу с сыном... После этого Добран вошел в покои княжича, закрыв за собой дверь. Бранимир слышал, как тот садится на скамейку возле его постели. Наконец, обернулся, измученным взором поглядел на своего наставника. - Ну что вам еще нужно? Чтобы я тоже людей убивал? Я убил в бою одного воина. Гордости от этого не чувствую. Разве ты такому меня учил по своим мудрым книгам? Боярин подал ему стоящий на столе кубок с лечебным питьем. - Я вижу, ты почти здоров: свободно дышишь и говоришь! А что до учебы... По книгам всего не узнаешь, княжич! Теперь тебя жизнь учить будет. Она - самый суровый наставник, но ее уроки необходимы. Но лучше бы тебе постараться простить своего батюшку! Он ведь тоже не ради удовольствия порой бывает жесток. Он старается удержать власть. Ради тебя, прежде всего. Чтобы тебе, когда придет пора, никто не помешал унаследовать Яргородское княжество. Юноша приподнялся на локте, горько улыбнулся. - А, может быть, я вовсе не хочу теперь быть князем! Не хочу убивать ради власти... Лучше укроюсь в Священной Роще, стану жрецом. Добран даже на мгновение онемел, не ожидая таких мыслей от своего воспитанника. - Ты не властен над своей жизнью, княжич! - напомнил он сурово. - У твоего отца больше нет сыновей, ты единственный наследник. - Пусть отец помирится с Мечеславом, и тот станет князем после него. Я его видел: он доблестен, смел и благороден, люди охотно идут за ним. Ему хватит твердости править, а я не хочу... Неожиданно он заметил снисходительную усмешку на лице наставника. Такая улыбка у него появлялась, когда ученик допускал нелепую ошибку, какой легко можно было избежать. - Нет уж, Бранимир! Нельзя отдавать Яргородский престол Мечеславу. Он легкомыслен и действует раньше, чем думает, потому и проиграл вчера. Сидел бы он лучше в своем Красном, а Яргород ему не по плечу. Только ты, как придет пора, сможешь быть настоящим князем. Юношу не растрогало даже и это заверение. Он упрямо проговорил: - Я не хочу проливать кровь своего народа! - Значит, постараешься, чтобы ее проливалось меньше, - с надеждой отозвался его наставник. - Пусть боги тебе позволят править мирно! Но ты должен понимать, что сейчас казнить мятежников было необходимо. Может быть, их судьба послужит кому-то примером, а теперь обеспечит спокойную юность. Бранимир будто наяву снова услышал исполненное ненависти последнее слово Владислава перед казнью. - Надежен ли, прочен ли покой, добытый ценой крови? - с горечью спросил он. - Вот, у Владислава остались сыновья, немного младше меня. Что они станут делать, когда вырастут? Не захотят ли отомстить моему отцу или мне? По древнему праву, их месть за отца свята. А по нынешнему - князь имеет право защищаться любой ценой. И кто знает, добром или злом обернется нынешняя казнь для нашего рода? А может быть, и для всей Яргородской Земли? Княжеский наставник слегка развел руками, размышляя над ответом. - Я вижу, ты по-прежнему рассудителен, несмотря на болезнь! Значит, сможешь в будущем найти правильное решение. А что до сыновей Владислава... Ну, попытайся сделать их друзьями, а не врагами. Добейся, чтобы они выше ценили свой долг перед тобой, чем перед памятью отца. Умный, рассудительный правитель старается никого не раздражать понапрасну. - Но все равно, нельзя ручаться, что не наживешь опасных врагов? - устало проговорил Бранимир. - Нельзя, - подтвердил его наставник. - Но ты можешь сделать все возможное, чтобы твои подданные жили в мире между собой. Хорошо, что ты уже теперь размышляешь об этом. Нельзя убегать от своего предназначения. Княжич ничего не ответил наставнику. Но больше он никогда не говорил о возможном отречении от престола. И только затаенная печаль поселилась навсегда в его душе, однако благодаря ей он повзрослел еще быстрее. А бежавший Мечеслав с остатками своего войска уходил от погони все дальше, прочь от своего несбывшегося княжества. Бросившись в воду, беглецы в первый день далеко опередили преследователей, но назавтра, переночевав в степной балке, услышали дрожь земли от топота приближавшихся всадников. Этого следовало ждать: князь-изгой не сомневался, что его дядя успокоится, только увидев его мертвым или плененным. И, не отдохнув сами и не дав отдохнуть коням, двинулись дальше. Ехать старались безлюдными местами, минуя деревни, а тем более города: там могли узнать бывшего красненского князя, а потом выдать, где его искать. И вот, уже четыре дня и три ночи они спасались бегством. Ночевали, выбрав в лесу или в овраге местечко поукромнее. Питались мясом подстреленной по пути дикой лошади, запеченным на углях, а жажду утоляли водой из ручья. Беглецы сейчас совсем не походили на великолепных княжеских дружинников, какими были еще недавно. Они исхудали, волосы и бороды у всех обросли и свалялись, нечесаные, их вещи поистрепались. Кроме того, четверых из них мучили воспалившиеся раны, так что несчастные едва держались в седле. Но, стоило беглецам понадеяться на какое-нибудь укромное убежище, где можно будет отлежаться, как затравленным зверям, - земля-заступница снова доносила тот же мерный, неуклонно приближавшийся топот копыт. Мечеслав послал Ратшу вернуться по собственному следу, и тот проверил, что гнались за ними именно яргородские воины. Князь-изгой пытался запутать след: то ехал долгое время руслом степной речки, то сворачивал в лес. Но яргородцы умели отыскивать следы: беглецам так и не удалось оторваться от них больше, чем на четверть дня пути. Унылое осеннее утро застало их разбитый отряд на холмистой гряде, поросшей бурой, выжженной солнцем травой. Кругом лежали поля, уже убранные местными жителями, и теперь только колючая стерня торчала из земли, царапала лошадям ноги. Лошади беглецов, все эти дни кормившиеся кое-как, уже не могли бежать быстро. А тут еще с неба заморосил мелкий холодный дождь, совсем не похожий на летние грозовые ливни. На мокрой земле их следы заметны были сразу. Мечеслав обернулся к своим изможденным воинам. На мгновение даже его отважным сердцем овладела безнадежность, и ему почти захотелось, чтобы воины Предрага скорей их догнали. Или вечно блуждавшие по степи команы обнаружат их, и можно будет продать свои жизни подороже. Бежать его спутники были уже не в состоянии. Раненый, горевший в жару Шелет уже давно был почти без чувств, и товарищам пришлось привязать его к седлу. Сейчас он вдруг прерывисто вздохнул и склонился лицом к шее коня. Когда Ратша и Тур его подхватили, тот уже не дышал. - Лети в светлый Ирий, друг, - проговорил Мечеслав, утирая набежавшую слезу. - А мы и погребального костра устроить не можем... Ратша, снова слушавший землю, вскочил, встревоженный. - Они близко! Чуть больше ста перестрелов. Считай, догнали. Будило, тоже раненый под Яргородом, взглянул запавшими лихорадочными глазами в лицо Мечеславу. - Княже, оставь нас, болящих, тут! Мы все равно не жильцы, скоро свалимся, как бедняга Шелет. Но сразиться напоследок еще сможем, да и задержим их. А вы скачите! Мечеслав судорожно сглотнул, не сразу находя слова. Только в эти дни, все потеряв, он по-настоящему узнал силу преданности своих воинов. Порывисто схватил горячую потную руку раненого в обе ладони. - Нет, друзья мои! Мы вместе спасемся или вместе погибнем! Их осталось двадцать человек, преследователей же, показавшихся из-за холмов, - более сотни. Князь-изгой и последние из его воинов повернули своих дрожащих коней и, выхватив луки, приготовились спустить тетиву. Скольких-то врагов они успеют уложить, прежде чем те сблизятся для боя. А потом настанет очередь мечей. И пусть их гибель станет достойной песен! Но вместе с их стрелами навстречу яргородским воинам откуда не возьмись обрушился целый град стрел, так что в воздухе потемнело от них! Беглецы изумленно озирались, а оглядываться было нечего. Из-за холмов показались всадники, растекаясь лавой во все стороны и продолжая пускать стрелы в людей яргородского князя. - Это кто такие? Команы, что ли? - удивленно спросил Тур у Мечеслава. - Да нет, сварожане, вроде, - отозвался князь-изгой, внимательно изучая взором неожиданных спасителей, прислушиваясь к их боевым кличам. Среди них много было людей чисто сварожского облика, рослых, светловолосых, как жители Яргорода или Дедославля; но попадались и настоящие степняки в овчинных тулупах, и даже один или два лугийца. Одеты и снаряжены они были кто во что горазд, и нельзя было заметить никаких знаков отличия, указывающих, откуда они пришли и какому знамени служат. - А впрочем, Леший их знает! Тут, по-моему, кого только нет... С этими словами Мечеслав с новым приливом сил повел свой отряд на помощь незнакомцам. Его не волновало, кто они, самое главное - враги его врагам. Странных воинов, собранных как попало, было немного больше, чем посланников яргородского князя. Действовали они наверняка, точно волки, окружившие могучего лося: вились вокруг дружинников, осыпая стрелами, не спешили ввязываться в ближний бой. У нападавших были свежие лошади, а их противники скакали от самого Яргорода. Иногда они, лучше вооруженные, пытались прорваться. Но неведомые степные воины сочетали осторожность с отчаянной храбростью: облюбовав себе противника, рубились как бешеные, и одетый в железо витязь редко выходил победителем. Мечеслав залюбовался незнакомыми воинами, их ловкостью и смелостью. В голове его уже закружились шальные мысли: вот если бы ему таких воинов хоть пару тысяч, с ними он бы точно отвоевал себе Яргород! А сейчас он бился бок о бок с неизвестными, как будто всегда был среди них. Поискал среди них атамана и определил, что им должен быть рослый рыжебородый мужик в черненой кольчуге. Приблизившись к нему, князь-изгой попутно срубил двоих яргородских воинов, бросившихся наперерез. Глаза у рыжебородого округлились, когда он увидел, как пришлый витязь владеет мечом. Бой длился недолго. Новые союзники Мечеслава действовали упорно и деловито. До полудня было еще далеко, когда яргородские воины были перебиты все до единого. Их победители устроили стоянку в степной балке, разведя огонь и садясь вокруг него на корточки, как кочевники. Одни из них начали готовить пищу, кто-то кипятил воду, другие занимались ранеными товарищами, достав их подсумок лечебные травы и перевязки. Но большинство, как только окончился бой, бросились собирать добычу. С убитых княжеских воинов снимали оружие, доспехи, даже одежду, так что некоторые трупы оставляли лежать совершенно голыми. Ловили коней, осматривали седла: не спрятано ли там еще каких-нибудь ценностей. Когда кто-то из них находил золото или иную драгоценность, выл от радости. Мечеслав сделал своим спутникам знак не возмущаться, что бы ни увидели у своих новых знакомых. Сам он спокойно сидел у костра рядом с рыжебородым атаманом. Ему теперь стало ясно, чем зарабатывают на жизнь его спасители. Но это его не касалось; кроме того, они могли еще оказаться полезны. И он небрежным тоном поинтересовался у рыжебородого: - Вы спасли нам жизнь, а мы до сих пор не знаем, кто вы такие! Рыжебородый довольно усмехнулся. Ему понравилось вежливое обращение знатного, судя по облику, человека, и он отвечал начистоту: - Мы - вольные люди, никому не слуги, не холопы. Мы из Камышинников, что на Тане-реке. К нам приходят те, кому у себя дома было невмоготу. Мы никого не спрашиваем о прошлом. Главное, чтобы был настоящий товарищ, смелый и надежный; а захочет - сам о себе расскажет. Имена наши тебе все равно ничего не скажут. Я вот - Бубен, тот, на буланом коне - Кривой, котел чистит Чиляг, а коман в лисьей шапке - Савур. И еще много других! Нас не спрашивают об именах. Теперь Мечеслав окончательно убедился в своей догадке. О "вольных людях", бродниках, он был наслышан и прежде, да и все сварожане о них знали. Так называли беглецов, что по разным причинам уходили в местечко Камышинники, что на самом полуденном краю Сварожьих Земель, в широких плавнях Таны-реки. Уходили туда беглые холопы, неисправные должники и те, кто так или иначе пострадал от чужой несправедливости. Порой к бродникам приставали и преступники, которых в любом городе Сварожьих Земель ждала веревка. Там собирался народ со всех краев Сварожьих Земель, и даже из других племен. Там, недосягаемые для любого закона, они охотились в степи, рыбачили, а когда приходила пора - устраивали набеги на проплывавшие по реке купеческие суда, на команские кочевья, а то и на владения какого-нибудь князя. Иногда, вот как сейчас, их и вовсе можно было встретить далеко от Камышинников; разведчики у них были разбросаны повсюду. Было бы не совсем справедливо называть бродников простыми разбойниками, хотя они и сражались ради добычи, как мог уже заметить Мечеслав. Прежде всего их объединяла взаимовыручка в любой опасности, что могла встретиться в их бурной жизни. В Камышинниках примут и о прошлом не спросят, только сам будь храбр и верен новому братству. За предательство, даже невольное, у бродников полагалась смерть. Но уж если человек сумел заслужить их доверие - за него поднимались несколько сотен, а порой и несколько тысяч мечей, как один, пусть хоть сам великий князь требует его головы. Потому-то и жило их братство уже несколько поколений, все увеличиваясь в числе, и порой даже князьям приходилось с ними считаться. Мечеславу понравились эти люди. От них веяло тем же духом лихой негасимой удали, той же непокорностью, что он ощущал в себе самом. А их судьбы - разве он не такой же преследуемый изгнанник, которому дома грозит смерть? Его размышления прервал рыжебородый атаман, запросто толкнув локтем в бок: - Ты сам-то кто такой? Пошто за тобой княжеские воины гнались? Вижу - непростая птица! Дерешься ты славно, сам видел. - Я бывший яргородский князь, Мечеслав Громобоич, а это воины мои. У меня отнял престол дядя, князь Предраг, он хотел меня убить. Спасибо тебе за выручку! - Да не за что! По правде сказать, мы и без вас три дня их выслеживали: у княжьих людей всегда есть чем поживиться, - атаман кивнул на поле, где бродники собирали богатую добычу. - А тут повезло: заодно выручили добра молодца. Куда ж ты теперь-то? Мечеслав неопределенно пожал плечами, и вдруг улыбнулся. - А, где наша не пропадала... Вы к себе, на Тану, не примете? Бубен пригладил ладонью рыжую бороду. - А почему нет?.. Как общий круг решит, конечно! Правда, у нас до сих пор князей не было. Но такого, как ты, не зазорно принять. Воин ты храбрый, я вижу, и простыми людьми не гнушаешься. Князь-изгой усмехнулся. Похоже, самая черная полоса в его жизни миновала. Впереди забрезжила какая-никакая надежда. Для начала, он и его спутники смогут вволю поесть и отдохнуть под охраной бродников, а раненые получат помощь, если еще не поздно. А затем поедут дальше, на свежих конях... Спустя две седьмицы бродники вместе с людьми Мечеслава добрались до Камышинников. Последние три дня пришлось пробираться через плавни, где высохшие по осени тростники скрывали всадников с головой, а в воздухе роились мириады мошек. Наконец, выбрались на место посуше, и там, на высоком пригорке, начинался частокол, окружавший Камышинники, логово бесстрашных бродников. Других стен им не полагалось. Увидев, что Бубен вернулся, на площадь высыпало все население. Здесь были почти исключительно одни мужчины, потому что мало кто из бродников обзаводился семьей. Одетые кто во что горазд, выбритые и заросшие, они уставились на прибывших с детским любопытством. Слышалась сварожская, команская, лугийская и иная речь. - Кого здесь только нет! Такое место - Камышинники, - говорил Бубен князю-изгою. Сильнее, чем доставленная богатая добыча, изумило бродников известие, что настоящий князь, Мечеслав из Яргорода, хочет присоединиться к "вольным людям". Иные недоверчиво хмурились, но большинство залюбовались ладным и мужественным обликом молодого князя, его красивым лицом. - Пусть князь за себя скажет! - раздавались голоса. - Князь, говори: с чем пришел? Мечеслав ловко вскочил на стоявшую на площади бочку и обратился к бродникам: - Приветствую вас, друзья! Я и мои спутники готовы попытать счастья в вольном братстве. Испытайте нас, и узнаете сами, будет ли толк. Со своей стороны, я клянусь чтить обычай вольного братства, и не брошу товарища в опасности, какая бы беда ни грозила. А, если справедливые боги мне помогут возвратить отцовское наследие, я и тогда вас не забуду. Будете со мной, боярами и воинами моими! Ликующий рев "вольных братьев" совсем заглушил обещания Мечеслава. А сам он, разглядывая разношерстную толпу, радовался, предвкушая будущие свершения. "Эти люди годятся не только нападать из засады или грабить купцов. У них есть чему поучиться. Конечно, с ними одними не захватишь Яргородский престол. Но, если найдется могущественный князь, что согласится отдать мне Яргородщину, я приведу ему на службу опытных, храбрых и изобретательных воинов". Как блестели в эту минуту голубые глаза Мечеслава, каким прекрасным было его лицо, когда он мысленно уже торжествовал победу! Как прежде яргородцы, так теперь бродники поддались его обаянию.