Этой ночью...

      Ей кажется, что пламя свечи дрожит, хотя в комнате сквозняка нет. Одна единственная свеча на всю комнату. Обычно, девочки заставляли свои комнаты канделябрами и подсвечниками, желая осветить каждый уголок своего укромного жилища в Малом Дворце. Скорее всего, дело было во властном Дарклинге — Короле Ночи, Чёрном Еретике — который, буквально, повелевал каждой тенью во дворце. Его боялись. Его уважали. Кто-то превозносил его до небес, а кто-то называл Дьяволом, ходящим по бренной земле. Аня не относила его ни к тем, ни к другим. Для неё он всего лишь Генерал, чьи приказы она обязана безоговорочно выполнять.        Тёмноволосая выдыхает, отрываясь от лицезрения дрожащего пламени. Она лениво переворачивается на спину, поудобнее подбив подушку под головой. Взгляд тёмных глаз утыкается в потолок. В кромешной темноте практически не было видно росписи, люстры с хрустальными камешками. Но Аня всё равно старательно всматривается, пытаясь пробиться сквозь тьму. Это такая своеобразная игра. Победить в ней не удавалось практически никому — и Аня тоже всегда проигрывала. Ей никогда не хватало терпения рассмотреть рисунок на потолке до конца. Когда эта бесило её, корпориалка крепко зажмуривалась и прижимала ладони к глазам. И сейчас: она опускает веки, вжимая ладони к лицо.       Настенные часы тихо пробивают четыре раза. Уже давно перевалило за полночь, а она никак глаз сомкнуть не может. Хоть глаза выкалывай, и может тогда ей удастся заснуть. Четыре часа утра. Генерал любил устраивать собрания рано утром — часов в шесть или в половине седьмого. Ане даже представлять не надо, насколько «шикарно» она будет выглядеть на нём. Тёмные круги пролягут под глазами; взгляд будет стеклянный; всё, о чём она только будет думать, так это найти какую-нибудь горизонтальную поверхность, и уснуть.       В дверь раздаётся тихий стук. Сначала Ане кажется, что всё это хитрые уловки её разума. Но потом стук повторяется снова. И снова. И снова. Девушка медленно садится в постели, уже мысленно проклиная того, кто посмел нарушить её покой — и без того хрупкий, как оказалось. Замотавшись в одеяло, корпориалка соскальзывает с высокой постели. Спать она предпочитала нагишом. Если уж уходить в целительство, где главенствовала Аня, то это не стесняет движений и улучшает кровообращение. Все эти сорочки и ночные брюки только путались в ногах и мешали крепкому и здоровому сну. Так почему бы не избавиться от одежды целиком?       Шлёпает босыми ногами по наборному паркету — это рисунок, которые собирали мастера явно будучи под чем-то — Аня не разгадала даже спустя пяти лет нахождения здесь. И знать не хотела, что он означал. Квадратики чередовались неправильно, не стыковались, не сходились. Перфекционист у неё внутри умирал каждый раз, стоило ей опустить взгляд вниз.       Придерживая пальцами одной руки тяжёлое одеяло, Аня медленно подбирается к дверям. Движения замедлялись из-за того, что второй рукой ей приходилось приподнимать одеяло. Иначе она грозилась наступить себе на подол и упасть носом прямо в этот ужасный паркет. И, если быть честным, она бы вышла прямо так. Голой. Но ведь к ней мог заявиться и сам Генерал, а это получилось бы… неловко.       Раздаётся ещё один стук. Только громче.       — Да иду я. Иду же, — бурчит себе под нос темноволосая, случайно всё-таки наступая на одеяло.       Оно выскальзывает из её рук, распластавшись на полу. Корпориалка тихо ругается себе под нос, пиная носком кучку из мягкого одеяла в сторону. Эта ночная ситуация начинала раздражать её всё больше и больше. Да и плевать, кто там к ней заявился. Пусть хоть сама Святая Елизавета! Ничего страшного в голом теле нет и быть не может.       Тёмноволосая быстро поворачивает ключ в замочной, хватая второй рукой ручку и с чувством дёргая дверь на себя, распахивая её с тихим, недовольным рыком:       — Если ты не чёртов Святой Илья в цепях, я разобью тебе голову о… Ваня?       Аня замирает в дверях, прикусывая кончик своего языка. Её тёмные длинные волосы — лохматые после валяния в постели — спадают по плечам вперёд, прикрывая грудь. Но, кажется, её гость не сразу замечает отсутствие одежды на целительнице. Взгляд у Вани немного потерянный, стеклянный, сонный. На нём была наспех натянутая рубашка и штаны, а в пальцах левой руки зажат подсвечник со свечой. Кажется, не только Ане сегодня плохо спалось.       — Ты не спишь? — голос у Ивана уставший, Ане даже кажется, что немного грустный.       — Нет. То есть, я пыталась поспать, но, наверное сегодня полнолуние и во мне просыпается моя дикая часть, — Ане хочется разрядить немного обстановку; чтобы Ваня неодобрительно хмыкнул на её шутку, или чтобы смирил её строгим взглядом, или чтобы он показал хоть какую-то эмоцию, — проходи, раз пришёл, — корпориалка отходит в сторону, впуская в свою комнату Ивана.       Удивительно, но он никогда не был в её комнате. За столько лет совместной работы ему как-то удавалось избегать этого. Например, Аня частенько заваливалась к нему в комнаты, иногда даже без стука, а он… Иван был слишком чопорным, слишком правильным, чтобы вот так заявиться в её покои. Наверное, его можно было назвать джентльменом. Иван всегда придёрживал перед ней дверь, не отпускал похабных комментариев и подавал руку при выходе из кареты. Да, пожалуй, он был ей симпатичен.       Взгляд Вани падает на одеяло посередине комнаты. А потом его взгляд перемещается на Аню. И, кажется, только тогда до него доходит, что целительница обнажена. В темноте этого видно не было, но Аня кожей почувствовала, как кровь прилила в его щекам. Они стоят так с минуту, и его взгляд неотрывно смотрит ей куда-то в район груди — на волосы, прикрывающие всё то, что ему было боязно увидеть. Или он, наоборот, желал это видеть?       — Не смотри такими удивленными глазами, — отмахивается Аня, подхватывая с пола одеяло — ей впервые овладело смущение, — как целитель говорю тебе, что спать в одежде вредно. Кровоток перекрывается напрочь, а от сюда и судорогой сводит ноги и руки. Я и Королеве так сказала, когда она обратилась ко мне. Хотя, очень сомневаюсь, что на неё кто-то будет смотреть таким взглядов.       Ваня встрепенулся, отведя взгляд и развернувшись на пятках своих сапог в сторону дверей.       — Я… пожалуй пойду. Не хочу мешать тебе.       — Нет!       Голос Ани звучит так звонко в тишине комнаты, что она сама неосознанно вздрагивает. Её пальцы вцепляются в одеяло, как спасательный круг. Она быстро кутается в него, скрывая тело по самую шею.       — Я прикроюсь. Останься, — говорит она чуть тише.       Ваня выдыхает, кивает. Ставить подсвечник на стол рядом с тем, где уже догорала свеча. Подойдя к её постели, он медленно — ему явно было неловко — опускается на мягкие перина. Переваливаясь с ноги на ногу, Аня шлепает к нему, забираясь на высокую кровать и свесив ноги. Пальцы крепко держат полы одеяла, не давая ему соскользнуть, чтобы обнажить хоть кусочек молодой, бледной кожи. Она не хотела, чтобы Ваня уходил.       — Почему ты пришёл? Ты никогда не приходил ко мне. В четыре часа ночи особенно, — Аня поворачивает голову в его сторону и удивляется от того, что Ваня уже смотрит на неё, — что-то… случилось?       — Я не могу уснуть, — на выдохе протягивает корпориал, и брови Ани ползут вверх, — всё как-то очень резко навалилось, да ещё и с такой силой, что мне кажется, ещё немного, и я задохнусь.       — Ух ты, правая рука Генерала пришла ко мне, чтобы пооткровенничать. Для такого случая я даже припасла кое-что, — Аня легко скатывается с постели, смешно ковыляя, путаясь ногами в одеяле в сторону туалетного столика.       Её пальцы вцепляются в зеркало, чуть отодвигая его в сторону. Там скрывался маленький тайничок, а в этом тайничке стояла тёмная, вытянутая бутылка лучшего Керченского вина, некогда отданного ей Дарклингом. А Аня припрятала его до лучших времён. И, кажется, это самое время настало.       Целительница встаёт перед Иваном, с хитрой улыбкой на губах протягивая темно-зелёную бутылку.       — У меня нет ни открывалки, ни бокалов. Открою ножом для писем, а пить будем из горла. Такая вот терапия. Тебе это нужнее, чем мне, — отмахивается тёмноволосая, когда Ваня хочет возразить.       Схватив нож для писем, она с ногами забирается на постели, укутав грудь одеялом так, чтобы линий раз не смущать Ваню видом открытой груди. Выхватив бутылку из его рук, она принялась за дело. Вогнав нож в пробку, прокрутила пару раз, потянув на себя.       — Пока я открываю это охерительно вкусное вино, даю тебе время, чтобы высказать мне всё, что беспокоит твою голову. Психолог из меня отвратный, но выслушать и покивать я точно смогу, — прокряхтела Аня, вогнав нож в пробку поглубже.       — Фьёрданцы наступаю с севера слишком стремительно.       Аня охает и пробка с тихим чпоканьем вылетает из тонкого горлышка бутылки, оставшись нанизанной на ножечке. Пару камель упало на белые простыни, тут же растелись, но, кажется, целительницу это не слишком волновало.       — Мы остановим их. Развернем в сторону их обожаемой Фьёрды и хорошенько поддадим под зад, для скорости. Позволишь? — Аня немного приподнимает бутылку, спрашивая позволения отпить первой — Ваня улыбается уголками губ и кивает.       Обхватив губами горлышко, Целительница чуть запрокидывает бутылку, делая один большой глоток. Лучше снотворное, это полусухое красное керченское вино. Горло приятно печёт от алкоголя, а полость рта заполняется самым разным букетом вкусов. Аня даже не все смогла бы перечислить их. Но это было.. безумно вкусно. Облизнув губы, чтобы собрать языком оставшиеся капли, она протягивает бутылку Ване, который не долго думает, когда принимает её. Он делает пару больших глотков, прикрыв глаза. И Ане не может налюбоваться им. Слишком красив даже при мраке её комнаты.       Пару алых капель скатываются по его подбородку, по шее, под рубашку. Красный цвет тут же расползается на белой ткани пятнами, а дорожка собирается кучкой мелких капель. Аня прикусывает нижнюю губу, пододвинувшись чуть ближе. Ваня отстраняется от бутылки, отвлеченный её движением. Целительница приподнимается на коленях, подползая ещё ближе. Сердцебит не отстраняется от неё, не протестует от такой близости. Наоборот, наблюдает и очень даже с любопытством.       — Ты разлил немного вина, — тихим, от чего-то хриплым шёпотом протягивает Аня, склонив голову немного в бок и нагнувшись.       Ближе. Ещё ближе, пока её губы едва ли не касаются его шее. Аня останавливается, не предпринимает никаких действий. Словно проверяет — отстранит ли Ваня её насильно. Он сидит и не двигается. Только дыхание у него сбитое, рванное. А сердце в груди колотиться так громко, что Ане не требуется взывать к собственным силам, чтобы услышать это глухое «бух»       Уголки губ у Ани вдруг дёргаются в улыбке. Ваня с самого начала казался ей каменной скалой. Непробиваемой стеной. Он улыбался то редко, что уж говорить о других проявлений эмоций на его лице. Даже когда Дарклинг убивал перед ними самым омерзительным образом фьёрданца, ни один мускул на лице сердцебита не дрожал. Он стоял на спиной своего господина, гордо вскинув голову, пока Аня вся тряслась от страха и думала, как бы сдержать рвоту. А сейчас он… волнуется, едва подрагивает, а ведь она даже ещё не прикоснулась к нему.       Аня тихо хмыкает, поднося уголок одеяла к его шее и стирая следы от красного вина.       — Равка без проблем — уже не Равка. Неужели ты будешь каждый раз ворочаться в постели и приходить ко мне, когда нарисуется очередное приключение? — Аня отводит одну руку назад, упираясь ею в матрац, а на палец второй накручивая тёмную прядь.       — А ты против того, чтобы я приходил к тебе?       Целительница вдруг вздрагивает: от неожиданного контекста фразы, слетевший с губ Вани; от того, каким хриплым может быть его голос. Пробираюсь до мурашек, до внутренностей. Ане приходится с силой прикусить щёку изнутри — металл крови тут же хлынул в рот, перебивая собой послевкусие от вина.       — Аня, — на выдохе произносит Ваня, а у Ани уже весь мир переворачивается от того, с какой интонацией он произносит её имя.       Бутылка с глухим стуком опускается на пол. Ваня ставит её с предельной аккуратностью — не дай бог хоть капля попадёт на ковер. Да его служанки проклянут! Когда сердцебит удостоверился в том, что в случае чего не придётся отстирывать алые капли в ковра, он поворачивается в сторону Ани. Взгляд у него всё ещё такой де уставший, чуть захмелевший. Но Аня знала — Ваня трезв. Трезвее её самой.       Его широкие ладони обхватывают личико Ани, заставляя её смотреть только на него, не отводя взгляда.       — Этой ночью я хочу остаться с тобой, Аня.