Рыжие искры на чёрном угле

У Олега сердце изнутри вырвали, сломав несколько ребер, и с силой запихали обратно, где оно жалобно пульсировало. Только так можно было описать тот всеобъемлющий страх, когда и сердце не на месте, и отчаяние льется через край. Серёжа постоянно где-то задерживался: то он находил красивый цветок, который непременно надо было запечатлеть в рисунке, ведь «Это импрессионизм, Олеж, важно не упустить момент»; то мог задуматься прямо на скамейке посреди улицы о своем, о великом. Однако самым страшным вариантом были ребята из детдома, вновь поймавшие Серёжу по пути в комнату. Им нравилось ломать все хрупкое и ценное, а Разумовский именно таким был со своей щуплостью и аристократической белизной кожи, на фоне которой длинные локоны горели непередаваемым пожаром. Олег часами лежал рядом с Серёжей, перебирал прядь за прядью, представляя, что это солнце течёт меж его пальцев. Серёжа Разумовский слепил из своего друга того ещё романтика. Волков оббежал уже большую часть приюта, голову изнутри клевали вороны. В какой-то момент Олег подумал, что и искать, наверное, уже некого — местные хулиганы добились своего, и бездыханное тело с разможенным черепом валялось в кустах, раскидав вокруг себя альбомные листы и веер рыжих волос. Татьяна Михайловна, молодая воспитатель, искавшая Серёжу вместе с Олегом, подбежала к нему и воодушевляюще сообщила: — Его видели на третьем этаже! — Мы же смотрели там, — не понял Олег её радости. — Там ещё кладовка есть, я о ней забыла в суматохе, Олеж, — пристыженно сообщила она. Парень дернулся с места и побежал к лестнице. Он не чувствовал ни благодарности к женщине, ни осуждения за забывчивость: в мыслях существовал один лишь Серёжа. Кладовка находилась под лестницей, а дверь практически сливалась со стеной — не удивительно, что про неё забыли. Дверь сильно заедала, но закрытой на замок не была. Волков, собрав все свои силы, дернул ручку на себя, с громким треском открывая вход внутрь. В помещении стоял жуткий мрак, который разрушила воспитатель, щелкнув по выключателю на стене. В первую секунду, когда Олег увидел растекшееся по полу тело, заляпонное кровью, его сердце буквально остановилось. Он мгновенно подлетел к другу, падая на колени. Татьяна Михайловна, тихо взвизгнув, убежала за медиком. Олег проверил пульс, и только почувствовав под пальцами толчки, смог выдохнуть. Внутри зарокотала чудовищная ярость на тех, кто посмел касаться Разумовского. Последний, кстати, часто заморгал, пробуждаясь. После сильных эмоциональных потрясений Серёжа действительно засыпал крепко как труп. — Ну и напугал ты меня, Серый, — прошептал Олег, чувствуя щекотную влагу на своём лице. Серёжа попытался улыбнуться, но вышло ужасно — его зубы сплошь измазались кровью. Волков с трудом сдержался, чтобы не сжать до хруста его запястья. Вы же помните? — Разумовский хрупкий, его надо беречь, поэтому Олег касался его так трепетно. — За что на этот раз? — процедил Олег, помогая Серёже принять сидячее положение. Тот сразу приластился, успокаивая: прижался к такому родному телу и легко коснулся губами шеи, боясь испачкать. Олег не страшился замараться ради Разумовского, и, обхватывая Серёжу крепче, подставил свои губы. Существенно углубил касание, чтобы показать, насколько не неприятно Олегу касаться его, но не настолько, чтобы сделать больно раненой губе. Олег мазнул языком по ранке и настоял на своём: — За что, Серёж? Разумовский ощутимо съежился и прижался губами к щеке Волкова. Он всегда так делал: успокаивал поцелуями и касаниями, чтобы в порыве гнева Олег не придушил никого. Им никак нельзя потерять друг друга. — Волосы, — несмело сознался Серёжа, большим пальцем выводя нули и единицы на коже Олега. — Им хотелось узнать, такого же моя кровь цвета или нет. Олег ощутил себя закипающим чайником, из которого вот-вот выплеснулась бы вода, от злости и невозможности подскочить с места тут же, чтобы расквасить всем этим уродам морды о кирпичную стену, но их кровь никогда не сможет повторить цвет волос Разумовского, поэтому он бы продолжал вбивать их в стену, пока вся жидкость и вовсе не покинула бы тело. Серёжа мягко водил носом по его щеке, забирая все отрицательные эмоции себе. У него ушибы расцвели по всему телу, бок щипало от поставленных порезов, которые Олег ещё не заметил, и порвалась одежда, но душу порвать не дал, как не даст Олегу сделать глупости, которые могли бы привести к печальным последствиям. Половину следующего дня Олег не появлялся в приюте — убежал куда-то с самого утра, ничего не сказав. Серёжа изгрыз себе все ногти от беспокойства — надеялся, что Волков не решил мстить за своего друга. Татьяна Михайловна только неловко пожимала плечами, точно зная, куда делся парень. Это чрезвычайно раздражало, ведь она не сознавалась. Олег появился на обеде и шокировал всех. Лишь Татьяна Михайловна печально и понимающе вздохнула, сидя за пару столов от него. У Разумовского кусок в горло не лез, а тогда и вовсе ложка из рук выпала: волосы Волкова приобрели огненный оттенок. Он, довольный реакцией окружающий, хмыкнул, и все же тон его голоса резал без ножа, заставляя биться чаще - у всех по разной причине: — Если кто-то ещё захочет обсудить богатство рыжих красок, милости просим ко мне. Поговорим по душам. Серёжа невольно обернулся в сторону своих вчерашних обидчиков. На Волкова они смотрели с тенью страха и отвращения. У Разумовского, глядя на Олега, по венам растекался сладкий дым, опаливший сосуды. Все тело заполыхало от обилия чувств: в большей степени любви и благодарности. Вечером Серёжа уткнулся в олегову шевелюру, вдыхая едкий запах перекиси водорода и травянистый — хны, и не отпускал его даже поздней ночью, потому что иначе было просто никак. Разумовского убило бы отсутствие телесного контакта с этим человеком, а умирать Серёже было нельзя, ведь нельзя заставлять Олежку грустить.

***

Через восемь месяцев Олег решит отправиться в армию вместо института, и Серёжа сможет держаться на плаву только благодаря воспоминаниям о поцелуях в темноте, сладких касаниях и искусственно рыжих волосах, которые Олегу совершенно не шли. Серёжа, честно, думал, что справится, и счастливых моментов прошлого хватит, чтобы не утонуть в этом болоте жизни и собственных воронах. Думал.