Hold on

Ключи со звоном падают на тумбу, придавливая собой старые газеты. В небольшой двушке на Ваське непривычно тихо. Сережа аккуратно стягивает шарф, вешает пальто и стоит, не решаясь идти дальше. Словно что-то сдерживает, а внутри набатом бьет тревога, которая пробирает до кончиков пальцев, пропуская разряды. Это их квартира, но Разумовский впервые за полгода после похищения не чувствует себя дома. Он проводит ладонь по лицу, та мелко дрожит, словно вот-вот произойдёт нечто ужасное. Разумовский лишь трясет рыжей головой, гоня навязчивые мысли. Все хорошо. Все в порядке. Он дома, с Олегом. А это так… пережитки прошлого. Серый прыскает, потирая шею, ну, же, соберись, тревожность сейчас не к месту, не тогда, когда все стало налаживаться. Он ведет ладонью по стене, пробираясь к спальне, так и не включив в коридоре свет. Идет тихо, словно боится, а кого и не ясно, просто кажется, что сейчас в этой давящей тишине так правильно, а любой звук может спугнуть. Кого спугнуть, тревожность Сергея не поясняет. Тот лишь затормаживает перед спальней, словно Олега вновь месяцы после армии не видел и между ними пропасть в кучу невысказанных слов. Разумовский стучит негромко по косяку пару раз, прежде чем открыть дверь. Когда он заходит, Олег стоит у шкафа, перебирая свои бесчисленные черные вещи, его он не услышал. Волков монотонно скручивает вещи и бросает их не глядя в спортивную сумку у ног, куча там была уже внушительной. Сережа так и застывает на пороге, чувствуя как сердце стучит сумасшедше в груди, норовя вырваться, а липкий страх окутывает все. Он дышит тяжело, глядя на сумку, словно та не вещи Волкова в себе держит, а его самого расчлененного. — Ты куда? — ноги дрожат, словно ему снова чуть за двадцать, и он не перед Олегом, а перед кучей инвесторов, что готовы разорвать на куски. Волков не отзывается, бросает футболки в сумку, все также не глядя, и утыкается лбом в ладони, ставя локти на полку шкафа. Сережа не знает, чего боится услышать больше, что Олег опять куда-то в армию, в наемничество свое, кто его знает, или… Об «или» он думать не хочет. От этого все льдом покрывается внутри и падает вниз. Олег, сволочь, не помогает. Молчит, весь напрягаясь, что даже видно как выступают мышцы сквозь кофту и не смотрит на него, Сережу, будто того и нет в комнате. Так, помешательство. — Думал, уйду раньше, чем ты вернешься, — выпрямляется он, проводя ладонью по лицу, запрокидывая голову вверх и смотря на потолок. Сергею хочется, чтобы Олег посмотрел на него, желательно в глаза, чтобы не игнорировал, не говорил так сухо, как тогда на базе в Сибири. — Записку бы оставил. И все. А оно вон как вышло. Сережа ничего не понимает. Вот вообще нихуя. — Олеж, — зовет он, — куда уйдешь? Тот хмыкает, трясет своей черной гривой и падает на кровать, все пряча свой взгляд от Разумовского. — Ты знаешь почему Вадик меня тогда схватил? — Серый шмыгнул, они тогда так об этом и не поговорили, казалось уже, что забыто, но если Олегу это нужно сейчас, если Олегу хоть что-то нужно, то он готов все это дать и не важно на сопутствующий ущерб. А кому этот ущерб будет нанесен и не играет роли: миру или ему, Сереже. — Из-за этого вот, — Волков ворот кофты в бок оттягивает, показывая на бледный рубец на плече, который лучше многих слов все объясняет. — Из-за него и еще четверых по телу. Я же тогда, Сереж, пятерых вырубил, а на Вадике не выдержал, снова плечо заныло с удвоенной силой, вот и огреб тогда. Если бы не это все, то и Алтана бы не было. Лера была бы в порядке и не страдала от трех ножевых. Сереже сказать нечего, он тупит взгляд, теребя край свитера от нервов. Они не обговаривали этого, но было ясно, что Олег здесь вплоть до новой Венеции, до новой игры. Волков был здесь рядом и подле, только потому что был равным, а не очередным слоном на шахматной доске Разумовского. Сергей Олега за пешку не считает: тот стал для него якорем, который связывает с реальностью, тем, что заставляет жить. Он прекрасно знает, что своими руками все разрушил. Нет смысла все валить на Птицу: это он всадил пять пуль, так что заслуживает этот стеклянный взгляд от Олега. Заслуживает даже большего, по-честному, только большего он не выдержит. Он тихой поступью идет до Олега и эти пара секунд тянутся вечностью, потому что между ними и раньше были ссоры, но те всегда были громкими, как в тех отвратительных бульварных романах: с криками, бросанием посуды и бесконечными проклятьями в чужой адрес. А вот таких, тихих, когда сил уже на крики нет, не было, Сережа даже по-детски надеялся, что не будет, что Олег все простит. А сейчас, когда происходит, хочется выть, у ног лежать, прощения просить за все и сразу, лишь бы только Волков не молчал, не прятал от него взгляд, чтобы все высказал, что на душе. Что он, Сережа, тварь последняя, ублюдок и прочее, чтобы не копил в себе, может тогда бы полегчало. Разумовский тянется к рубцу, пальцами нежно проводит и кусает губу, давя всхлип. Он себя за это не простит: за то, что чуть не убил дважды — первый раз еще тогда в Венеции, а второй — Алтан. Потому что Олег прав. Это из-за него и только он тогда пострадал, не будь этого дурацкого ранения, Сережа знает, Вадик бы тогда на волковой кухне лежал с ножом в грудине и все в порядке было бы. Олег голову все же поднимает и на Серёжу смотрит не мигая, да так, что у того все внутри льдом покрывается. Лучше бы Волков и дальше глаза прятал, смотрел бы на свой потолок, а не на него, только не так, не таким пустым взглядом. Словно Серый и не значит для него ничего, словно решил уже все, как всегда, за них двоих. Разумовскому принять только остается, без обсуждений и возражений, тоже как всегда. Так с отчислением было. И с армией. И с Венецией с твоей стороны, зло вспоминает он, сжимая чужой воротник. — Прости, — только и давит он. Голос скрипит противно, словно ведут железом по стеклу, словно и не его он вовсе, а чужой. — Прости, Олеж. И за Венецию, и за Алтана прости. Я так виноват перед тобой, Олеж, пожалуйста, — сам не знает о чем просит. Пожалуйста, прости. Пожалуйста, останься. Пожалуйста, давай притворимся, что ничего не было. — Хватит, Сереж, — Олег за его запястья берется нежно, оттягивая от своего ворота. — Виноват, знаю. Только легче от твоих «прости» не станет. Оно вот, — он на себя указывает, — не уйдет. Этого всего только раз за разом больше будет. — Не будет, — Сережа жмурится, давит всхлипы и упрямо продолжает. — Ничего из этого больше не будет, Волче. Я со всем разберусь, ты только останься. Я обещаю, что все теперь иначе, что не будет этих взрывов больше. Олег хмыкает, пинает спортивную сумку у ног, отчего у Сережи сердце радостно на момент забивается, что передумал все-таки, что с ним остается, что просто ссора глупая. А потом Волков к тумбочке тянется. Рыщет в ней, бросая свои провода, книги к вещам. Сереже кажется, что его ударили чем-то тяжелым, что забирают сейчас не вещи из дома, а что-то несомненно важное, без чего жить нельзя. — Мы же оба знаем, что и как раньше будет, и хуже. Ты же без этого не можешь, Серый. Без пафоса твоего и всех этих идей об очистке города. А я тебя ломать не хочу, — Олег улыбается слабо, качая головой. — Оно тебе правда важно. — Ты важнее, — Олег качает головой. — Послушай, хочешь, я завяжу. Уедем опять в Мексику, в Китай, всегда хотел в Австралию съездить. Ты и я, собаку заведем и все нормально станет, как у всех. — И на сколько тебя хватит? На месяц? На год? А потом опять в Питер рванешь первым рейсом, спасать Россию от чумы. Сереж, — ласково тянет Олег, — я же тебя знаю, ты нормально не можешь. Тебе все это нужно, а с тихой жизнью ты загнешься, я этого не хочу. — А я без тебя не хочу. Да остановись же ты! — рявкает он, когда Олег мельтешит по комнате, собирая остатки, — Думаешь это выход? Сбежишь, а дальше что? — Не знаю, — он лишь жмет плечами. — Куда ты вообще собрался? — Я от тебя бегу, так в чем смысл, если ты будешь знать, где я? — Волков хлопает дверцами, закрывая шкаф. — Что, так все плохо было, что прям бежать надо? — К словам не придирайся. Сережа трясет головой. Это все — эта сумка, волчий побег — какой-то сюр, кошмар воспаленного разума. Это не в реальности. Олег бы его не оставил. Разумовский ладони в замок сцепляет, заводя за голову, он правда успокоиться пытается: дышит там, только не выходит. Нервы на пределе, он смотрит на эту кучу вещей и бесится лишь больше. Олег же обещал, что вместе, а чуть что сразу в кусты? — Да из-за чего все это вообще? Нормально же все было, — он прикрывает глаза, слыша тихие шаги за спиной. — Ненормально. Вадик сказал, что у меня стокгольмский синдром. Ну, конечно, Вадик сказал. Оплот разума и ясности в отношениях. Надо было тогда в него арматуру воткнуть, чтобы не нёс свою чушь в массы. — И что, поверил ему? Я — тиран, а ты у нас жертва, так выходит? — Нет, конечно, нет, — Сережа видит, как Олег тянется к нему по привычке: обнять, успокоить — это уже инстинкт волчий, и одергивает себя в последний момент, пряча руки в карманы. У Разумовского от этого сердце кровью обливается, Волков еще из комнаты не вышел, а уже шарахается от него как от прокаженного, что же дальше их ждет. — Но то, что, между нами, это нездорово. Эта созависимость нас погубит. Ты от своих идей не откажешься, а я идеальный рычаг давления. На практике доказано, — он невесело хмыкает. — И случится у нас с тобой как у Ромео и Джульетты: умрем в один день и все. А я такого конца для себя не хочу. Да и для тебя тоже. Я может хочу бытовухи, про которую все трещат, а не ловить пули. Сереж, я пожить хочу, мне же даже сорока нет. Разумовский цокает, глядит на Олега, тот тоже смотрит в упор, мол, говори, что хочешь, все равно не отступлюсь. И от этого лишь все пуще внутри разгорается, закипает с новой силой. Сережа злится: на себя, на Олега, на ситуацию. Сам знает, что виноват, сам довел до этого абсурда, но легче не становится. Они же вместе в это ввязывались, если Волкову так противно было мог тогда и в Мексике сказать, мог не тащиться за ним в Питер. А все чего ради? Чтобы бросить? Вышвырнуть за ненадобностью? — Мирной жизни захотел? Ты поэтому в наёмники пошел? За спокойной жизнью, да, Олег? И под пули ты подставлялся, потому что тебе тогда двадцать было. Охуенные у тебя представления о мире, что сказать. — Сереж, не истери. Книга летит в стену. Кажется, это очередные рассказы О’Генри, которые Олег читал обычно перед сном. Вещица с глухим стуком ударяется о поверхность и также глухо падает на пол на страницы, приминая бумагу. Сережа дышит загнано, тяжело. Это не истерика, о, нет. Это паника чистой воды. Потому что он не знает, что делать, если Олег сегодня из квартиры все же со своей сумкой выйдет. Потому что у Разумовского вся жизнь вокруг Волкова повязана, он же без него опять с катушек слетит. Волков его якорь, его все. Да бога ради, он жить как без него не знает. Один раз пробовал и кончилось все сожжением половины Петербурга. — Не указывай мне. — А что ты хочешь услышать? — вскидывает руки Олег, заводясь. — Я на армию подписывался, а не на твою поехавшую игру и ошейник. Я вот на эти бредни, Сереженька, не соглашался, когда контракт подписывал. Там не было пункта, что ты в меня пули всадишь, а моих парней повзрываешь ради мести своей ебанутой. — Если считаешь меня таким ебанутым, то зачем спасал, а? — горло саднит от криков, а мысли в голове роем носятся, трудно сейчас хоть что-то адекватное сказать. Хочется ужалить, да побольнее. — Ладно еще из тюряги доставал, но потом, когда понял, зачем? Оставил бы меня Грому, че, меньше проблем бы было. Алтана бы не встретил, а может как Вадик пошел бы к нему работать. Он же хуйней, как я, не страдает, так, цветочки выращивает. Зачем, Олег? Сережа смотрит выжидающе, складывает руки на груди и ждет. И правда: зачем? Раз он такой ублюдок последний, зачем Олег ради него подставлялся, зачем в его идеях участвовал безумных, Леру тренировать помогал. Мог же бросить, зажил бы себе где-нибудь в Смоленске, ходил бы на работу, может бы спорт зал устроился тренером (ага, по йоге, каркающе смеется подсознание), а так гробит свои остатки жизни с Сережей рядом, пули за него ловит. Сережа знает, что Олег прав, что похищение Вадиком было не последнее, что потом другие будут, это же их личный Уроборос: похищения, взрывы и очищающий огонь. Все по кругу без начала и конца. Олег прав, но признавать отчаянно не хочется. Хочется верить, что когда-нибудь наступит мир и спокойствие, что они с Волковым бы зажили, ходили может на выставки, а не на самоубийственные миссии. Только живут они не в сказке, а в России, а тут, как известно, чудес не бывает. — Долго еще молчать будешь? Олег подходит ближе осторожно, смотрит в глаза злые и касается загрубевшими ладонями лица: нежно, как может. Проводит пальцем, смахивая слезу и тянет за подбородок вверх, заставляя на него посмотреть. А Сережа на эти прикосновения падок, всегда за олеговой лаской тянулся и сейчас остановить себя не может, даже если знает, что она последняя. — Потому что люблю тебя. Даже после всей той хуйни, что ты наворотил. Даже с твоей шизой, люблю, Сереж, правда, сильно, — он носом тычется под волчий подбородок, целуя куда-то в челюсть, когда Олег голову отворачивает. — Но я так не могу. Не останавливай, я же все равно уйду, давай хотя бы в конце без сцен обойдемся. Мне нашего театра еще с армии хватило, не надо больше. Потом же сам жалеть будешь. Сережа сам это знает: он потом будет в подушку выть и сжимать одеяло до побелевших костяшек, всей душой ненавидя за все, что Олегу обидное скажет. Потому что так уж он устроен: Олег — это лучшее, что с ним случалось, и заслуживает он лучшего. А Сережа явно в эти рамки не вписывается, но так эгоистично хотелось обладать, чтобы так, всегда под боком, а не где-то там в километрах от него. — А как же Лера? — он хрипит, горло болит от крика и это последний аргумент. Потому что если Олег с ним быть не хочет, то пусть хотя бы рядом будет. Это будет как стеклом по сердцу каждый раз, когда он видеть Волкова будет, но все же мука куда легче, чем если бы совсем без него. — Ей твои тренировки нужны, а я, ты знаешь, в этом не так много понимаю. Волков выдыхает, отпускает руки и отходит. Плетется к своей сумке, вещи придавливая, чтобы ту застегнуть, а после сидит перед ней и смотрит, не мигая, прежде чем ладонью по лицу провести. — Я её уже натренировал, — шепчет Олег, наплечный ремень ослабляя, чтобы в плечо не так впивалась. — Просто следи, чтобы приходила хотя бы раза два в неделю и приемы отрабатывала, а там с бугаями не расслабится, главное страхуй её, чтобы ошибок не наделала и в порядке будет. — Он замолкает на минуту, прежде чем продолжить. — Я же сказал, не останусь, не надо пробовать и искать лазейки. Хватит, Сереж, ты душишь меня этим, дышать нечем. Сереже хочется сказать, что ему тоже дышать нечем. Сейчас, а когда Олег уйдет, то и вовсе ничего не останется. Он хочет ползать у ног, вымаливать пощады, потому что для него это слишком: вот так за миг отобрать то, что необходимо для поддержания хотя бы базовых данных для жизни. Только он ничего не говорит, глотает слова, давится ими, как и слезами, и плетется в коридор за Олегом. Ноги не держат, ему бы упасть сейчас на кровать и взвыть волком, ирония ли, но последние крохи не хочется упускать. Сережа хочет получить все то, что может от Олега, а потом будет жить на этих воспоминаниях. Он смотрит как Олег натягивает куртку, как вяжет вокруг шеи шарф и достаёт из кармана ключи, он смотрит на них, проводит большим пальцем по брелоку и хочет положить рядом с разумовскими на тумбу, но мешкается. Сережа потирает ладонью шею и давит слабую улыбку: — Оставь. — Сереж… — Оставь их. Мало ли что случится. Может помощь какая понадобится, — Разумовский видит, как Олег глушит в себе «не понадобится», но ключи оставляет, перебрасывает в ладони и прячет в карман брюк. Они не прощаются. Просто Олег целует его в макушку, убирая пряди с лица и бросает жалкое «прости», прежде чем уйти. Прощаться ни к чему. Если они еще встретятся, то значит так и нужно было, что без этого они бы перегорели о все скатилось бы в бездну. А если не встретятся… Сережа даже думать не хочет об этом. Потому что это он и Олег: у них магниты друг на друга настроены — всегда притягивает, как бы далеко не было. Они с Волковым — это неизменная, как бы не ссорились, как бы не бежали, все равно встретятся в точке «х» в конечном итоге, главное до этой встречи дожить. И Сережа давит всхлипы, потому что дожить будет сложно, но то, что это будет, у него сомнений нет. Главное сердце усмирить, что кровью изливается, а дальше он как-нибудь справится.