надежда

артём ведь не изменял. артёма с детства учили: неверность — самый настоящий грех, и его сторониться нужно. артём сторонился. со всей своей свинцовой волей избегал холодных, бледных глаз, хоть и с пунцовой яростью воспринимал любое оскорбление в их сторону. до хруста костяшек сжимал одну ладонь в другой, ибо по-трезвому адекватно реагировать на посторонних рядом с ним бывало неоправданно сложно. пытался свой никому даром не сдавшийся синдром защитника утопить в крови, которой регулярно обливался, но её всегда не хватало. а ещё она скорее напоминала о том, как нещадно изменяют ему самому. называлось ли это изменой? артём не знал. знал только, что сексуальной жизни соулмейта можно позавидовать. и не вязалось у него совсем, как это — спать с кем-то другим, когда в москве твоя наивная родственная душа ищет тебя не первый год. у него весь торс в именных шрамах. видимо, садистские извращения вселенной вышли на новый уровень. чуть выше, на груди красовался «активный» или «действующий» шрам. «надежда», — гласил он. и пачкал новые белые рубашки, оставлял красные пятна на простынях и тревожил ровно одного человека во всём мире. да и «надежда» была не единственной. жестокости этого мира оказалось достаточно, чтобы старые шрамы оставались свежими на вид и упрямо украшали его туловище. сам он считал их нелепыми, а девушек-носительниц имён мог представлять только карикатурно, как в раздражающей рекламе ред булла. артём завидовал своей родственной душе хотя бы потому, что тело её оставалось чистым, и повреждения на коже не входили в список регулярных проблем. и сейчас, казалось бы, на кровати артёма кумир сотен тысяч отдельных сформированных личностей, которым ничего не стоило бы пожертвовать соулмейтом ради одной встречи с ним. а артёму всё равно на душе гадко, как будто любовь по отношению к кому-то кроме родственной души лежит под табу. он давно ведь понял: «измены» выглядят кроваво, а ревность непонятно к кому на вкус — металл. он не помнил, как впустил в жизнь арсения с его мятной свежестью и снежной улыбкой. не помнил (или не хотел вспоминать), как с видимым смущением проигрывал каждую их игру в гляделки. не хотел он вспоминать и то, как эта концентрация живого великолепия оказалась на его кровати в ночь с субботы на воскресенье. но факт оставался фактом — арсений лежал в растянутых домашних штанах артёма и тихо сопел. артём не любил моменты своей слабости. всей душой ненавидел эти жалкие «приезжай» в три часа ночи, ромашковый чай и пузырьки с валерьянкой, которые совсем не помогали. и когда в стереотипное горе артёма ворвался совсем нестереотипный арсений, стало лучше. ровно на столько, чтобы суметь заснуть. к изувеченной коже артёма никто с таким трепетом не относился. никто не обрабатывал шрамы-результаты чьих-то любовных похождений, никто не дул на раны, когда артём начинал шипеть от боли, никто не обжигал лёгкими прикосновениями к телу так же приятно. если это называется болью, артём — мазохист. а арсений даже во сне держит пальцы близко к чёлке. знал бы он, что и с макаронами на голове нравился бы артёму так же сильно. «всё ведь лучше некуда», — тем не менее убеждает себя артём, сидя на подоконнике. «ему без меня хорошо, мне без него тоже», — и плевать, что общество считает соулмейтов неполноценными друг без друга. в минуты особой брутальности артём позволяет себе представлять, как встретит свою родственную душу и без лишних слов сломает ей нос в качестве компенсации за большое количество шрамов и той цистерны крови, пролитой за несколько лет. а следом неизменно думает, что не променяет арсения ни на кого в этом мире. потому что арсению он, по крайней мере, нужен. со всеми шрамами и глупыми переживаниями, с нелепыми просьбами и раздражающей медлительностью. артём давно в своей нерешительности утонул, как кубик сахара в ромашковом чае — так же быстро и безысходно. и раньше ему хотелось только встретить соулмейта, как будто жизнь только на нём и держится. а встретил он, к счастью или горю, арсения. он не может даже предположить, когда в его жизни стало нормой просыпаться в объятиях мужчины в пять утра, когда в привычку вошло считать про себя, пока не зазвенит будильник. у артёма явные проблемы со сном. просыпается так скоро он без видимых на то причин, но свято верит в то, что его из раза в раз будит солнце, только выходящее из-за горизонта. на подоконнике около открытого окна прохладно. прохладнее, чем в узкой кровати с арсением. ему необходим свежий воздух, хотя бы для банального «проветрить душную комнату». и шоколад, который арсений купил ему накануне, на вкус неплох. именно неплох, ведь только так и можно описать сочетание мяты и молочного шоколада. сейчас не хватает только мамы, ведь «шоколад на самом деле вкусный и дорогой, а артём просто избалованный». на третьем кусочке он признаёт, что этот вкус ему совсем не по душе. а на четвёртом вдруг понимает, что ест скорее на автопилоте. примерно в этот же момент со стороны кровати слышится тихий зевок, а затем и хриплое «артём?». артём мог бы повернуть голову вправо и взглянуть на строителя своего будущего, по-уютному растрёпанного и чрезмерно заботливого. но прострация, в которой он застыл, бессознательного поедая шоколад, ни к кому поворачиваться не хочет. — артём? — чуть громче зовёт арсений, принимая сидячее положение. — этот шоколад какой-то странный, — отзывается артём подавленно-отстранённо. — тогда не ешь его, — обеспокоенность в голосе арсения давит на совесть не хуже родительских разочарований. артём, пожалуй, до конца своих дней будет думать, как сильно ему повезло. а арсений всерьёз верит, что останется одинок после того, как артём найдёт свою родственную душу. что их совместимость вовсе не имеет места быть, и как бы хорош не был арсений, соулмейт артёму подойдёт больше. сам же артём тает от каждого «позволь мне быть рядом, пока я могу». знал бы он, как во мраке ночи гордый и самодостаточный арсений считает себя жалким влюблённым мальчишкой. но артёмом в угоду своему самодовольству жертвовать уж точно не будет. — действительно, — раскрыв форточку, артём выбрасывает шоколад вместе с обёрткой, а опустив взгляд, замечает очередное пятно на уровне груди. «символично», — думает он. — истекает кровью моя надежда. арсений не находит в себе сил улыбнуться. только с сочувствием глядит на невероятно философски настроенного артёма и заученным путём идёт на кухню за спиртом и марлей. притянув за запястья артёма к краю подоконника, он осторожными движениями приподнимает ткань футболки. артём поддаётся без всяких обсуждений. — а может, это и к лучшему. лучше с тобой, чем с ним. арсений к таким признаниям привык. хоть и продолжает упрямо верить в то, что их пути разведёт однажды кто-нибудь получше. не рассказывает артём о своём гипертрофированном желании отомстить своему же соулмейту. и сделать это хочется громко, жестоко, чтобы все наконец поняли, как трудно ему приходится сейчас. боль несколько притупилась с появлением арсения, но совсем не настолько, чтобы пропасть окончательно. — сейчас будет больно. предупреждает он, скорее, по привычке, прежде чем приложить смоченную спиртом марлю к тёплой коже. артёму хотелось бы не шипеть, не сжимать плечи арсения в пальцах, не напоминать лишний раз о своей мнимой слабости. однако боль остаётся. и не зависит она от «хотелок» артёма. а кровь впитывается быстро, с той скоростью, с которой обычно нужно придумывать из воздуха шутки на импровизации. арсений целует его в лоб после каждой такой процедуры: когда кровь уже перестаёт сочиться так стремительно, но боль остаётся на месте. она словно проникает внутрь, под кожу, к сердцу — чтобы стать ещё сильнее. но её, по ощущениям, отгоняет прикосновение влажных губ ко лбу. — мне лучше, — артём с опущенной головой звучит неубедительно. — врёшь ведь. — зато как. — непрофессионально, — арсений выдыхает свою тревогу. до артёма не долетает. — хоть и красиво. он снова оставляет на лбу артёма невесомый поцелуй, но словно понимает, что этого мало. касается подбородка артёма мягкими пальцами, приподнимает его и заставляет посмотреть себе в глаза. — твой взгляд дороже золота, — полушёпотом сообщает арсений. — потому что тяжёлый? — артём, несмотря на старания, всё равно смотрит куда-то вниз. «потому что я не могу себе его позволить», — издевательской строкой проносится в мыслях арсения. он целует артёма словно на зло своим же мыслям, мол, смотрите, он ведь совсем рядом, я нужен ему, он мой. но они сильнее — они подкидывают гранаты, от которых внутри трескается стекло. сердце арсения не дороже плитки мятного шоколада, а она сейчас лежит где-то внизу, далеко, почти целая, но её уже никто не станет доедать. он отстраняется, поднимает голову, ощущая себя жалким подобием человека. артём снова тянется к его губам, и на пару часов выключает часть мозга, отвечающую за тревогу. одному артёму удаётся такое: арсений слишком много думает. слишком часто не понимает, как дошёл до такой жизни своей летящей походкой, почему стал засиживаться допоздна только ради будоражащего «приезжай». и представить себе не может больше жизни без стеснительного взгляда, мягкой щетины и повторяющихся извинений. а артём даже с полным набором повышенного беспокойства остаётся невероятно красивым. однажды тёплым майским утром они проснутся вместе, — снова, ощущая необъяснимый уют — и артём поймёт наконец, что не изменяет вовсе. а если и изменяет — то только самому себе и одному счастью на двоих.