Суровая необходимость

Феликс пулей несётся в туалет и, слава блять всем богам, тут пусто. Он забегает практически в беспамятстве, доходит до самой дальней кабинки и, подперев её спиной, накрывает пах рукой. Так хорошо, что он выдыхает через нос, долго, блаженно. Почему он оказался в такой ситуации? Всё просто. Бан Чан. Да, да. Да. Лидер его группы причина тому, что Ли побежал дрочить в туалет их компании, даже не дойдя до общаги. Они просто записывали песню, всё как обычно. Феликс отрепетировал свою партию, все дорожки сохранили. Дальше они с Чаном вместе слушали их по новой, решая, какая лучше, надо ли что-то переделывать, вставляли её в песню. Казалось бы, ничего такого, что могло бы привести Ликса к тому, где он сейчас. Но если бы не эта блядская привычка Чана... Облизывать губы. Он слишком часто облизывает и кусает губы, когда глубоко задумывается или сосредоточен. А Феликс в такие моменты мог сосредоточиться только на нём. И ни на чём больше. Когда младший заметил за собой, что эта привычка лидера так на него влияет, он прошёл все стадии принятия неизбежного. По началу отрицал, думая что-то вроде "да нет, это просто трудный день выдался, вот и...". Когда он понял, что "трудные" дни наступали только когда они упорно работали, а Чан в задумчивости закусывал губу, Феликс начал злиться. На Чана за эту его дурацкую привычку. На себя за то, что влюбился в эти пухлые губы, в этот язык, в нахмуренные брови, в него. Следующим этапом Ли предположил, что его до белого каления доводит не лидер, а сам жест, который тот так часто делает. Феликс наблюдал за другими участниками, что-то пытаясь доказать себе. Как он заметил, Джисон тоже часто кусал и облизывал губы. Феликс каждый раз, когда замечал за ним это, пялился в открытую, из-за чего Хан однажды встревоженно спросил "Всё нормально? У меня что-то на лице?". Стадия депрессии накатила словно снег среди июля. Внезапно и сильно, из-за чего Феликс практически перестал есть, по необходимости избегал всех и вся, а всё свободное время проводил в танцевальной комнате, надеясь что хоть так его мысли не будут возвращаться к Чану. Какое-то время помогало, но как только его ноги переступали порог их общаги и он слышал его голос, все старания шли в никуда, будто не сохранённый вордовский документ. И после прихода стадии принятия Феликс подумал, что бесполезно с этим бороться. По крайней мере теми методами, которыми он пытался. Именно поэтому сейчас он дрожащими руками задирает футболку и стягивает вниз спортивные штаны сразу с бельём, нетерпеливо обхватывая уже давно болезненно стоящий член ближе к основанию. Шипит через губы, потому что этого ему не хватало последние полчаса. Медленно проводит рукой до головки, снова вниз. С губ срывает стон, и Ли спешит удержать его ладонью. Дурацкая длинная футболка падает, мешая движениям, поэтому он берёт край в зубы. Ведёт пальцами по шее, по груди, легонько проворачивает один сосок, и, представляя, как это делали бы другие руки, более сильные, чем его собственные, более большие, более красивые и более желанные, тихо пищит, выгибая поясницу дугой. Ведёт ладонью по рельефному прессу, по лобку, и придерживает у основания, пока другой рукой двигает вверх и вниз. В голове только Чан, с его ненавистной привычкой и любимыми губами. Феликс бы душу продал, чтобы сейчас, когда он откроет глаза и опустит голову вниз, перед ним стоял на коленях его любимый Чан, с готовыми и вожделенно приоткрытыми губами, которые он смочит слюной прямо перед тем, как обхватить ими горячую головку младшего. Феликс пытается стонать тише. В его голове Чан обводит по кругу истекающую предэякулятом головку, отстраняется с громким чмоком, проводит от самых яичек до кончика и едва толкается в уретру. Ликс надавливает пальцем и закатывает глаза, откидывая голову и стукаясь затылком об дверь. По мере того, как воображение рисует Чана, опускающегося всё ниже и ниже, пока не упрётся в горло, рука Феликса так же медленно двигается, замирая на головке, легонько сжимая и разжимая, имитируя глотание. Зубы сжимаются крепче, скрипит ткань футболки, на лбу выступает испарина. "Ты можешь трахнуть меня в рот, детка" — звучит голос в голове, когда Чан отстраняется и, взяв ствол в руку, водит головкой по ярким припухшим губам, размазывая слюну и предэякулят. Феликс толкается в свою руку. Рвано делает первый толчок, тяжело дышит, отводит таз назад и снова резко толкается. Под закрытыми веками видит, как Чан сжимает пальцы на его бёдрах, как закатывает глаза при каждом толчке и как с его подбородка стекает слюна. Ноги почти не держат, бёдра подрагивают и подкашиваются колени. Феликс дышит всё чаще и чаще, в животе становится туго как никогда. А у Чана выступают капельки слёз, пока он смотрит в лицо младшего снизу вверх. Феликс почти видит искры перед глазами, тихо пищит, готовый вот-вот провалиться в пучину наслаждения... Но открывшаяся дверь туалета заставляет его сиюсекундно замереть и замолчать. Одну трясущуюся руку Феликс заводит за спину и с трудом находит замок, который забыл запереть как только пришёл, и защёлкивает его, чтобы человек понял, что тут кто-то есть. Но тот не проходит далеко в комнату, а остаётся около писсуаров. Ли разжимает челюсти, которые уже болят от того, как крепко он их сжимал, дышит через рот как можно тише, хотя лёгкие уже горят. Рука на члене замерла, как и Чан в голове, который держит его глубоко в глотке и, хватаясь пальцами за ноги младшего, испуганно смотрит на него. В мыслях Феликс протягивает руку и гладит большим пальцем щёку старшего, обводит растянутые вокруг него мокрые красные губы. Феликс не смеет двинуть рукой, потому что при малейшем воздействии на пульсирующий член он сразу же кончит, и он более чем уверен, что молча этого сделать не сможет. Раздаётся звук слива воды, слышно как включается кран в раковине, плеск. Шумит сушилка, шаги, и... дверь закрывается. Феликс ждёт с минуту, чтобы удостовериться, что в комнате точно больше никого нет. Дышит тихо-тихо, прислушивается. Приближающийся оргазм уже подутих, а Чан в воображении наконец выпускает член изо рта, который всё это время тихо держал. Слюна течёт буквально ручьём. Светловолосый снова закрывает глаза, и ему кажется, что он чувствует прикосновения к внутренней части бёдер. Он так часто представлял, как хён бы целовал их, прикусывая, оставляя засосы и зализывая. Феликс не будет смотреть вниз. Он снова берёт футболку и зажимает зубами мокрый край. Рука внизу начинает медленно двигаться, пока вторая гладит упругий пресс, грудь, задевая соски, ползёт к шее. У Чана помимо губ ещё и чертовски, дьявольски красивые руки. Феликс так часто представлял, как бы старший этими пальцами держал его острый подбородок, пока играет с его языком внутри рта. Ли буквально ощущает, как бы эти пальцы давили на язык и раздвигались ножницами. Но куда больше парень любил сны, в которых Чан, нависая сверху и грубо втрахивая худенькое тело в матрас, сжимал пальцы на хрупкой шее. И рука сама зачарованно ползёт вверх. Пальцы пристраиваются ровно под челюстью, и Феликс слегка давит и сжимает. Дышать становится ощутимо труднее, но не достаточно. С бордово-красной головки стекает прозрачная капелька, и Феликс смазывает её пальцем, водя кругами и едва надавливая на щель. Он вздрагивает, когда Чан толкается языком. Терпеть сил уже нет — член пульсирует и ощутимо болит, так что Феликс решает поскорее закончить с этим. Рука находит умеренный ритм, вторая сжимает горло. Перед глазами появляются цветные пятна, в ушах звенит, а снизу идут до непозволительного пошлые хлюпающие звуки. Он слишком мокрый. Чан усердно двигает головой и шевелит языком, посылая разрушительные волны удовольствия. Феликс хватается за его волосы, тот стонет, закатывая глаза. Старший, кинув взгляд на Феликса с его членом во рту, опускается ниже, ниже, пока не упрётся носом в гладкий лобок. Елозит языком и сглатывает. Снова, снова и снова. — Боже, Чан, — шепчет младший, в удовольствии сводя брови. — Кончи мне в рот, — хрипло говорит старший, вынимая член из глотки, — давай, детка... И Феликса словно током прошибает. Всё тело бьёт судорога, и он изливается горячим потоком. Долго и протяжно стонет, ещё крепче сжимая ткань зубами, а рука продолжает двигаться по мокрому члену, стимулируя слишком сильно, но именно так (бы) делал Чан, посасывая одну лишь головку и принимая каждую горько-солёную каплю. Очень скользко, влажно и громко. Феликс мечется, сгибается чуть ли не пополам, мычит, и убирает руку. Дыхание сбито, горло сушит. Ноги словно ватные, вот-вот размякнут и заставят его свалиться на пол. Но старший держит его таз, уложив большие пальцы на выпирающие косточки своими надёжными крепкими руками. Он не даст упасть. Феликс не хочет открывать глаза.