Утешение

Это, наверное, гормоны, если первое, что заметила Гермиона, когда увидела Гарри Поттера после скандала и весьма грубой сцены: она подумала, что он красивый. Близнецы были не правы, подлив Гарри какой-то аналог сыворотки правды. Гарри выкрикнул много обвинений и обид. А перед тем, как сбежать, сказал, что жалеет, что вернулся с кладбища. Именно это она услышала, когда спускалась вниз на крик. Остальное ей сказали пришибленные близнецы, Рон и Джинни. Гермиона сама настояла пойти за ним и отговорила остальных, потому что они могли нарваться на продолжение скандала. Она, по крайней мере, с ним не ссорилась. Выйдя на улицу, она была поражена сильным ливнем, поскольку волшебный дом Сириуса крал все звуки. Юбка, кофта и все, что под ними, мгновенно промокли. Сначала Гермиона не знала, куда он мог побежать, а потом увидела парк. Деревья, в стене ливневого дождя, в сумерках вечера, казались мрачными, людей не было, лишь Гарри стоял какой-то потерянный, глядя вверх, в мокрой белой рубашке, что облепила его смуглое тело. Без очков Гарри казался совсем другим человеком, он держал их в руке, а потом, услышав треск под её ногами, поспешно надел их. Смотрелись они странно — то, как вода стекала со всего тела, а очки оставались ясными и чистыми. Она сама их заколдовала когда-то, но все равно удивительно и странно видеть действие этого заклятья вблизи. Она подумала, что он красивый. Она пыталась не смотреть, но все равно видела крепкую ладную грудь, соски, приподнятые от холода дождя, красивый пресс, несмотря на худощавую фигуру. Это, наверное, гормоны. Если она в раз забыла, зачем шла, а когда вспомнила, только ещё больше расстроилась, потому что Гарри очевидно никогда не заметит, что он ей нравится. Гермиона чувствует себя эгоистичной дурой, которая думает только о сексе и мальчиках, как о кусках мяса. Она всегда презирала Лаванду и Парвати, а теперь сама о том же? Кто она после этого? Гермиона не знала, что сказать. Гарри тоже молчал, и под очками, которые были зачарованы на непромокаемость было… мокро. Он плачет, поняла она и, даже не раздумывая, бросилась его обнимать. Он обнял её крепко, прижал к себе, спрятал лицо в её волосах, лежавших тяжёлыми мокрыми кудрями на спине и плечах. Если он и продолжал плакать, то делал это совершенно молча, без признаков всхлипываний и вообще плача. Единственное, что выдавало, что что-то не так — это его крепкое объятье. Гермиона чувствовала себя максимально неудобно из-за того, что это было так хорошо. Так приятно чувствовать его парадоксально горячее тело; он был почти голый по пояс, потому что мокрая ткань практически не чувствовалась. Она погладила его по спине, ощущая напряжённые мышцы, и у неё все свело внутри от возбуждения. Гермиона, наверное, почувствовала себя бы отвратительно, потому что возбудилась, пытаясь утешить друга, если бы не случайность — она прижалась к нему ближе, и их бедра столкнулись. Даже сквозь мокрую, тяжело висящую на ней ткань юбки, даже сквозь его брюки она ощутила его член. Задрожала от истомы, от этого ощущения тяжести возбужденного из-за неё мужчины, и Гарри мгновенно отодвинулся, можно сказать, отпрыгнул, как ошпаренный. Гермиона тяжело дышала, смотрела на Гарри, его покрасневшие щеки и яркое движение кадыка на шее. Он был возбужден из-за того, что прижался к ней. Гермиона никогда — даже в самых ярких фантазиях — не ожидала ответа. Ни на физическом — телом, и, уж тем более, ни на эмоциональном, что он ответит на её влюблённость. Это был шанс, а она была гриффиндоркой, кто бы что не говорил. Она просто молча скинула с себя вязаную кофту, оставшись в белом кружевном топике. Этот топик она носила вместо лифчика, хотя её мать сказала, что эта вещь соблазнит любого. У неё не было той груди, чтобы надевать лифчики, и сейчас ей это на руку. Потому что белый топик ничего не скрывал, также, как и его белая рубашка. Ни её тёмные ореолы сосков, ни то, как они возбуждено стоят, ни их размер, пусть и маленький, но окружность все равно была. Даже несмотря на звук дождя, она слышала, как у Гарри перехватывает дыхание, она ждала под этим дождём, потому что на большее у неё смелости не хватило. Но у Гарри хватило, когда он сделал к ней шаг, а потом они снова обнимали друг друга, а затем Гарри поцеловал её, и это было неловким ударом. Таким же неловким, торопливым и кусачим поцелуй продолжился. Гермиона впервые поцеловалась с Крамом, на этом её опыт, собственно, и кончился, но почему-то в раз стало понятно, что Гарри целует кого-то в первый раз. Тяжёлый комок возбуждения буквально подвёл ее ноги, даже несмотря на боль и, в целом, неприятность поцелуя, Гермиона сама начала вести; поцелуй стал приятным, захватывающим, и она не помнила, как они оказалась на пропитанной водой траве. Они оторвались друг от друга со звучным и смущающим чмоканьем, а потом Гарри приподнялся над ней и так посмотрел, что Гермиона в раз ощутила себя голой, ноги как-то непроизвольно раскрылись шире, предлагая себя. И Гарри медленным движением, будто ждёт отказа, гладит её грудь. Ей отчаянно хотелось сбросить этот топ, хотелось ощутить его горячую руку на голой коже. Гарри, не встречая протестов, именно это и делает. Она ахает, когда рука прошла в боковой вырез и погладила неловким движением пальцев. Гермиона, не отрываясь, смотрела, как ладонь натянула мокрую ткань, делая её ещё прозрачнее, как берет в руку сосок, и она вся задрожала, застонала — это словно стало спусковым крючком. Гарри перестал думать и бояться, он спустил лямки топа, обнажил её грудь и поцеловал, взял в горячий рот сосок, и ей пришлось закрыть себе рот рукой. Она тряслась, заглушая неловкие звуки; Гермиона до этого момента не представляла, какая чувствительная у неё грудь. Она сжимала Гарри бёдрами, скрестила ноги на его спине, одной рукой прижимала его голову к своей груди и пыталась не кричать. Отдалённо она помнила, что это парк. Что пусть и вечер, но сюда любой может зайти. Но она не отпускала Гарри, двигалась его бедрам навстречу, и где-то в этот момент, все ещё в попытках остаться тихой, она кончила. Оргазм прокатился по ней волной, оставив её совершенно мягкой и бескостной в руках Гарри. Она смотрела в небо, ливень отсекал от них мир, вода капала на них, и Гермиона ощущала себя самой счастливой в руках того, кого она любит. Гарри приподнялся, встал на колени в колыбели её бёдер, и она почувствовала огонь под кожей, видя, как он смотрит на задранную юбку. Она сама потянулась к его брюкам, расстегивая слабыми пальцами пряжку ремня. Она чувствовала под руками член и хотела ощутить его в себе. Ей не так хотелось быть в первый раз, она представляла другое, но почему-то здесь, под дождём — это было самое романтическое, что просто было в её жизни. А когда она освободила его от штанов и трусов, она, не думая, погладила головку, слыша в восторге тихий звук от Гарри. Он не трогал юбку, не поднимал её выше, просто засунул под неё руки, взял трусики, и она, приподняв бедра, помогла их с себя стянуть — они ползли по ногам, мокрые и тяжёлые. Они сейчас действительно сделают это. Она шире расставила ноги, безмолвно приглашая, и он накрыл её своим телом. Они снова поцеловались — на этот раз без укусов, оставив её в тихо стонущем беспорядке. Гарри убрал мешающую юбку, двигал бедрами, и его член проходился по клитору — она снова прикрыла рот рукой, потому что с этим ощущением ничто не сравнится. Но даже это не помогло, когда боль полоснула на фоне общего возбуждения. Гермиона громко вскрикнула, звук почти не был заглушен ливнем или её рукой. Гарри несколько раз двинул бедрами, прежде чем остановился, когда понял, что её звуки перестали быть возбужденными. Ей хотелось заплакать, потому что она не хотела, чтобы все прекратилось. Она не должна была прерывать его, обида затопила, но ни эта боль, ни эта обида не позволили убрать одно ощущение — Гарри был в ней. Она ощущала его глубоко внутри, в себе, в самом интимном объятии, что можно представить. Он приподнялся, смотрел на неё и впервые за этот вечер сказал: — Тебе больно. Я могу остановиться. Я могу. Он собирался все закончить, как-то потеряно подумалось ей. Прежде, чем он успел как-то двинуться — она просто скрестила ноги на его спине. Это движение, словно раскрыло её, она пустила его глубже, и они застонали, но прежде Гарри поймал её губы. Они не целовались, просто глушили звуки, прижимали губы к друг другу и дышали одним воздухом. Он двигался в ней, боль не уходила, и она все равно сжимала его ногами, помогая себя трахать. А потом Гарри стал целовать её грудь, и она упала в какое-то оцепеневшее состояние. Были только глубинные толчки, его губы на её груди, её стоны, которые даже не заглушались ладонью. Она ощущала, как Гарри стонет вокруг её соска, как он подхватывает её бедра и начинает двигаться быстрее и быстрее. Она не думала, что может кончить, но под тихие слова: — Я люблю тебя, я так давно люблю тебя. Она исчезла с криком, сжалась внутри вокруг этого крупного члена и потащила его в оргазм вместе с собой. Гермиона смотрела на него, на его пухлые от поцелуев губы, на его искаженное мукой удовольствия лицо, ощущала его сперму где-то глубоко внутри, и у неё в ушах стояли слова признания в любви. Весь мир словно исчез — остался только парень над ней, его признание, удовольствие, что растекалось по венам, и дождь, что скрывал весь мир от них. Она могла бы подумать, что это оргазм. Что это произнес по своей сути член, потому что он впервые трахнул девчонку, но она не забыла, зачем она шла. Он не мог врать, отдалённо она даже хотела это использовать, чтобы откровенно поговорить и утешить. Ну, она явно утешила его так, что он это на всю жизнь запомнит. Но всегда можно проверить, не так ли? Сейчас из-за действия зелья даже соврать не сможет: — Гарри, как давно? Он лежал на ней, тяжёлый, но она парадоксально чувствовала себя в безопасности и не хотела, чтобы он уходил. Но Гарри вышел из неё, затем приподнялся, а после сел рядом. Гермиона лежала, смотрела в хмурое небо и чувствовала его взгляд на себе. Не пыталась прикрыть голую грудь, закрыть бедра и она знала, что его сперма стекает по ней — она её чувствует. Не услышав ответа, Гермиона смотрит в сторону Гарри, и первое, на что упал её взгляд — это на покрытой кровью член. Как он в ней вообще поместился? Затем Гарри кашляет, и она смущается, поняв, куда пялилась. Он невесело улыбается, а потом говорит: — Давно. Счастье где-то пузырилось внутри, и она игриво переспрашивает: — Очень давно? — Да. Гарри не смотрит на неё, поэтому удивляется поцелую куда-то подбородок. — Мы идиоты. Потому что я тоже давно. Он сначала напрягается весь, а после растекается рядом в объятьях, целует её куда-то в шею, она вздрагивает от щекотки, и Гарри снова крепче прижимает её к себе. Есть только он, она и дождь. Мысль была испорчена тем, что их могут пойти искать. Но они будут вместе, она ничего не испортит.