Летние странички

Николаевский вокзал гудел, как разворошённый улей. Теснились в залах ожидания пассажиры, суетились служащие, сновали, покуда не прогнали, мальчишки-газетчики. По перрону первого класса бродил, дожидаясь поезда вдали от всех, изящно одетый златовласый господин. Ожидание его, очевидно, томило — он непрестанно мерил платформу мелкими шажками, перед каждым шагом со скучающей педантичностью выбрасывая перед собой трость и ступая ровно на ту линию, на которую указал её кончик. Дойдя до конца, он на мгновение замирал, а потом, круто развернувшись на каблуках, начинал всё сызнова. Порою он останавливался и, опершись о трость одною рукой, второй вынимал из кармана часы. Вид циферблата вызывал на красивом лице господина скорбное выражение, подобное печали византийских ликов, — поезд задерживался. Тем временем в одном из вагонов оного поезда, следующего из Санкт-Петербурга в Москву, изводилась от нетерпения высокая дама с чёрными, как вороново крыло, волосами и тёмно-серыми, как дождевые тучи, глазами. Невольная задержка, приключившаяся на одной из станций, нарушила её планы. Глядя в окно, она беспокойно вертела в пальцах мундштук, но закурить отчего-то не решалась и лишь сжимала губы так, что на щеках у неё проступали желваки. Лицо её, и без того худое, с чётко очерченными скулами, становилось оттого суровым, почти гневным. Того и гляди, вспыхнет как порох! Впрочем, не порохом она была, а сжатою пружиной. Едва поезд заехал в павильон, она первой направилась к дверям, неся в одной руке чемодан, а в другой — громоздкий шляпный короб на три отделения. «Не унесёт сама», — подумал служащий, окинув даму взглядом. — «Худосочная как поганка. Одна шляпа и есть». И разулыбался, приподняв фуражку: — Дозвольте-с помочь, сударыня! Ожидал, что дама согласится, но та, будто прочитав мысли, хлестнула его холодным взглядом, что плетью, и горделиво сошла на перрон. «Ишь…» — хмыкнул про себя служащий. Ему, конечно, было невдомёк, что незнакомка может с лёгкостью нести и куда более тяжёлую ношу — так же, как несут торговые грузы широкие воды Невы и пыльные ленты петербуржских трактов; он не увидел её истинного лица. Не увидел он и того, как смягчилось строгое выражение, стоило ей узреть среди встречающих ладного господина в светлом костюме-тройке, и как засияли светом белых ночей её радостно распахнувшиеся глаза. Под этим сиянием морок истаял, превращая её из величественной Северной Пальмиры и неземного Парадиза в самую себя — молодую, стремительную столицу России. — Здравствуй, князь ты мой прекрасный! — не вполне решив, шутливо это или всерьёз, поприветствовала она Москву нараспев. — Здравствуй, чудное мгновенье, — не задумываясь, ответил Михаил в том же тоне и, посмотрев на её багаж, спросил: — Взять чемоданчик? — Лучше забери у меня короб, — попросила Петра. — За юбку цепляет, как бы кружево не порвал. Михаил покачал головой: — Такого неглиже я допустить не могу. Освободившись от короба, северная столица взяла Москву под руку. Миша на ходу подкинул трость вверх и, согнув руку в локте, перехватил её чуть выше середины. Перевёл на неё взгляд, не то спрашивая, не то довольно констатируя глазами: «Так ведь удобней, а?» Вслух же поинтересовался: — Ну что, милостивая моя государыня, изволите кофею испить где-нибудь, аль домой вас отвезти? — Разумеется, кофе! — воскликнула Петра. — Какие могут быть вопросы? Михаил, опустив глаза, усмехнулся — он нисколько не сомневался в ответе. Их беседа продолжилась, но случайный свидетель уже не смог бы разобрать слов — голоса воплощений растворились в какофонии вокзала. Первопрестольная столица принимала гостей.