Для чего нужна зелёная краска

      До сегодняшнего дня Вару не подозревал, что Фёдор способен на него так разозлиться. По правде сказать, ему и сейчас с трудом верилось, что дядюшка Нечитайло возомнил себя мудрым педагогом, и на голову валета свалилось постыдное наказание. Поначалу его отругали, как мальчишку, выбранив на чём свет стоит за безобиднейшую шалость, а после отправили во двор, наградив почётными трофеями заслуженного маляра народа — ведром пахучей краски и кисточкой, ощипанной как драная курица. Вару предстояла нелёгкая работа — побелить забор. Точнее, правильно сказать — позеленить, потому что белой краски дома не сыскалось, а наказание приводить в исполнение надобно. Недолго думая, Фёдор раздобыл в чулане запечатанную в жестяной баночке «Винил матт» и, не вчитываясь особо в характеристику стройматериала, передал подростку, поспешно выпроводив за дверь. Пусть хоть в серобуромалиновый забор покрасит, лишь бы соседи бубнить перестали. А то завели моду — выйдут спозаранку во двор, и пошла молва, что облезлый забор весь дом позорит, будто живут в нём неряхи какие, а не люди порядочные. Словом: кто забор додумается перекрасить, тому хвала и почёт, и всеобщее восхищение.

***

      Вару добрёл до забора с превеликой неохотой, всматриваясь в сгнившие от времени и дождя доски, облепленные у основания муравейниками и молоденькой травой, пробивающейся из-под ограды. Такой целеустремлённости надобно позавидовать, да делать нечего: трава к солнцу из-под земли рвется, а Вару из кожи вон будет лезть, чтобы Фёдор аж подавился тем, как он в нём ошибался. Выйдет из подъезда и позеленеет от зависти, как этот самый забор. А его, Вару, весь дом будет на руках носить, и соседка с первого этажа — Зинаида Владимировна, больше всех причитающая по поводу ограды, угостит его чаем с вареньем, да таким вкуснющим, которое только она готовить и умеет.       — Эй, Вару, чего это ты удумал? Никак в маляры заделался? — хихикнув из-за спины, перед забором выскочил Феликс, будто всклокоченная птица. Стоит и на ножках своих покачивается, как подсолнух, перед ним красуется, насмешливо щурясь янтарными глазами. По губам читает: «С дороги уйди, Филька, не то хуже будет». — Не ваше дело до нашего удела, — парирует Вару. Сместив на кончик носа очки, делает решительный мазок кистью и с видом знатока размазывает зелёное пятно по поверхности доски, а оно будто в дерево впечаталось: не мажется, и всё тут. Хоть ложись да помирай под этим забором, как обычная дворняга. — Утро доброе! — кличет обоим третий, шествуя к горе-маляру вразвалочку. В ладонях Данте сжимает кислое яблоко, и хруст от него как божественная мелодия для ушей изголодавшегося Вару. Тут уже не до варенья — хоть бы понюхать яблоко, поморщиться от кислой свежести и тяжело сглотнуть подступившую слюну. Слишком несправедливо это всё: несправедливо и безрадостно. — Вару наш наказание отбывает, — докладывает Феликс, — вот и ходит мрачнее тучи. Ничегошеньки не умеет, а забор сам себя не выкрасит. — Жалко тебя, брат, — качает головой Данте, присаживаясь на железную скамеечку, — тяжелое тебе выпало поручение. — Не поручение, а сплошное мучение, — цедит кудряш, готовый расквасить весь этот забор, заодно раздав пару тумаков излишне любопытным товарищам. Нашлись сердобольные. — Чего сказал? — переспрашивает Филька. — Говорит, мол развлечение какое-то… — Какое же в этом развлечение — забор-то красить? — в недоумении разводит руками. — А вот такое! — ликующе подняв кисть вверх, парирует Вару. — Вы думаете, почему дядя Фёдор мне такое поручение ответственное доставил, а? Эх вы, простофили мои хорошие… Я, может, чего на этом свете не знаю, а совет дома так сказал: «Кто приведёт забор в надлежащий вид, тому месяц всем домом пироги носим и на качели пропускаем без очереди». То-то же! Тут уж оба разом призадумались. У Данте чуть яблоко не выпало из дрогнувших пальцев, а Феликс так разволновался, что тут же вцепился руками в кисточку и, щедро погрузив её в краску, принялся по доскам размазывать, да с таким усердием, будто он не ограду красит, а удочкой размахивает. Знай себе, только и успевает кистью наяривать, а половина «улова» мимо ведра разбрызгивается: ни себе, ни забору. — Ты, дурень, траву зачем красишь? — вопит Вару. — Она и так зелёная, без твоей помощи такой уродилась! — Это ещё ничего, — отмахивается, — я может, обновляю лужайку. — Сменить тебя? — встревает Данте, лаконично перехватывая кисточку из рук разгоряченного трудяги. — Пожалуй, — пыхтит Феликс, насуплено протягивая Вару дохлую крысу вместе с мешочком стеклянных шариков, — держи, дружище. Это тебе за то, что очередь свою уступил. Я таких эмоций в жизни не испытывал! Настоящий Пикассо… Нет!.. Васнецов, Ван Гог… Малевич!!! — бормочет он, задыхаясь от восторга.       Данте принялся за работу. В отличие от Феликса, его движения были в разы плавнее, аккуратнее и — Вару бы даже сказал, — ленивее. Будто не забор красит, а тарелку расписывает. Ещё и краску экономит — даром, что не его краска, а Фёдора. — Так ведь забор тоже не твой, — отвечает Данте. — Меньше слов, больше дела, или как у вас там говорится… — язвительно бормочет Вару.

***

      День клонится к вечеру. Добрая половина забора пестрит теперь как чистый сосновый бор, а на другую — без слёз не взглянешь. Данте поработал, да скорёхонько убрался, оставив Вару в качестве уплаты одноглазого котёнка. И ясно одно: от Фёдора ни одним из его сокровищ не откупишься. У Вару теперь — полупустое ведро краски, пожелтевшее кислое яблоко и дохлая крыса в придачу: наверное, сгодится для того, чтобы накормить ей этого самого кота, а самому слечь от голода под забором — лучшей его частью, — чтобы были налицо причина смерти и следствие. Он своё дело выполнил. Пусть не до конца и не самым лучшим образом, но руку свою к этому забору он приложил — неоспоримо. Употребил во благо забытую всеми в чулане зелёную краску. — Вставай, герой. Окоченеешь. — Чего? — едва шевеля губами, откликается Вару. — Замёрзнешь говорю, дурашка, — шепчет по-доброму. Дышит почти в ухо, и дыхание его, точно парное молоко, тёплое такое… Мягкое. — Это кто это ещё «дурашка»? Я забор выкрасил, я ребят проучил, я… Я-я…— чувствует, как приподнимает его кто-то за руку. Не поддаётся. Приходится подхватывать на руки. Умаялся, ребёнок, даром что ничего не делал. — Умудрился нашалить, и снова не без зелёной краски, — усмехается мягко. По-доброму.       Вару слышит, как что-то хрустит под чужими ногами. Прохладный ночной ветер дует в лицо, и кажется, будто забор, выкрашенный зелёной краской — всего лишь далёкое воспоминание. Далёкое, как прошлогодний август, и удивительно отчётливое. — А с забором что? Дядя Фёдор будет ругать… Я своего дела не выполнил, — сознаётся. Обмякнув в чужих руках, с трудом приподнимает веки, бесхитростно оглядывая своего «спасителя». — У тебя весь август впереди, родной, — вносит подростка в дом мужчина, укладывая на диван. Вару пыхтит, дуется, как ёжик, но иголок не выпускает — утомился. Только едва осознанно кивает с застывшими в глазах слезами благодарности и смешанной с ней чувством жгучей досады. — Я тебе краски побольше дам, кисть на качественную заменю. Всё успеется. Целует паренька в макушку, накрывая ворчуна одеялом. Тот температурит немного, но горячий чай с парой ложек варенья Зинаиды Владимировны дело точно поправят. Славный он, дядя Фёдор Нечитайло. Всё ещё несправедливый, но страшно заботливый.       А Вару лежит, сверлит глазами потолок, протянув к нему тощие ручонки. И разглядывая пятна краски на ладонях, думает: …то ли он на лягушку теперь похож, то ли зелёнкой будто измазался.