Лето внутри

Внутри всё плачет тёплой грустью. Такое чувство приходит в моменты, когда тёплый проливной дождь накрывает крупными прозрачными каплями серый асфальт и пышащие зелёной свежестью кроны деревьев, придавая каждому цвету более ядрёный, но, вместе с тем, и более спокойный оттенок, и мягко тарабанит по навесу открытой веранды летнего кафе. Когда небо сплошь затянуто полотном нежного серого цвета, робко подчёркивающего величие убранства старого клёна. Когда тягуче томительному, но столь же приятному ощущению наступающей грозы после затянувшейся засушливой и пыльной жары приходит завершение. Когда всё, кроме неба, заметно темнеет, словно призывая отвлечься от рутины и вспоминать о существовании мира, столь прекрасного и столь непостижимого, который окружает каждый день и о котором вспоминают, разве что, с таким чувством. С чувством внезапного обилия влаги, прибивающей застоявшуюся пыль и наполняющей воздух прохладной, облегчающей свежестью. С чувством осторожного сочетания серого и зелёного, такого спокойного, невинного и чуть робкого, словно юношеская влюблённость. С чувством таинственности старого уличного фонаря, спрятавшегося в объятиях тёмных листьев давно отцветшей сирени. С чувством осознания, что мир можно любить взаимно. Что мир, со всем своим непостоянством и склонностью к переменам, останется прекрасен в любом своём проявлении. Что каждый день, проведённый в окружении мира, не будет лишней тратой времени: он даст задуматься о себе, о близких, о далёких — обо всех и обо всём, о чём только захочется. Мир не станет перебивать мысли. Мир знает, как важны мысли человека. Мир молчит о том, как важен человек. И молчание его слышно отовсюду. Мир проникнет сквозь древесную крышу крупной каплей и осторожно дотронется до безымянного пальца со следом каких-то далёких от нынешних, почти что чуждых чувств. Мир утешающе молчит о том, как высокая трава у тоненькой речки под каменным мостом бережно укрывает от дождя символ утерянной человеческой любви, выкованный из серебра и меди, такой ненужный, но такой ценный. Ведь миру важны любые чувства, вложенные в материальность. Как это внутреннее спокойствие в маленькой белой чашке с остывающим на дне кофе. Как это строгое внимание в набеленной до сияния и заправленной в поясе рубашке. Как это остуженная напускным равнодушием тревога в отключённом мобильнике неподалёку. Как этот трогательный способ отвлечься в небольшой книге с шершавыми страницами и закладкой чуть раньше середины. Молчание в унисон означает диалог. И он понятен только тем, кто молчит по-настоящему: кто не ждёт ответа, кто не чувствует за собой никакого напряжения, кто не жаждет знаков и причин. Молчать, отдаваясь размеренным размышлениям, молчать, забыв о течении времени, молчать, прислушиваясь к тому, о чём молчит мир. Пусть всё внутри плачет тёплой грустью. В ней столько живого смысла, да, осмысления того, что было и что есть. В ней столько целебного, что раны затягиваются так, будто их не было; прощение помогает далеко не от каждой болячки, но многое заживляет крупными каплями — они слегка теплее тех, что дарит небо. В ней есть нечто томительно приятное, охлаждающее влагой иссохшую после жарких чувств душу. Уличный фонарь приветственно блеснул стеклянной створкой плавно влившейся в диалог мелодии. Музыка видавших время клавиш и изящных пальцев давно оставившего своё ремесло человека доносилась до веранды из приоткрытого окна. Белая шторка с незамысловатым кружевом с тихим шуршанием танцевала с ветром свой первый вальс. Мир одобрительно стучит крупными каплями по навесу, по крыше, по крыльцу и в каждой дождинке можно почувствовать его тёплую улыбку. Человеку за настроенным утром инструментом удалось почувствовать, услышать всеобщее молчание и передать письмо с ответом в коротком, но полном жизни звучании нот. Некто ещё не до конца знает, что жизнь готовит ему на завтрашний день, что люди ожидают от него сейчас и после, что судьба подарит и что отберёт, некто не знает, что за окном сидит другой человек и вслушивается в прелестный унисон мира и старого рояля. Некто ещё ощущает окружение тем острым чувством, какое бывает у постигающего мир ребёнка: чувствует каждое соприкосновение небесных слёз с листьями высоких деревьев, чувствует свежее, но по-прежнему бережно-тёплое дыхание ветра, чувствует, как мир заботливо гладит своё крохотное, дышащее любовью к жизни создание по голове. И, казалось, всё застыло в разливающемся меланхоличным умиротворением и тёплой тоской о робких надеждах унисоне податливых клавиш и летнего ливня. И всё казалось таким правильным, таким, каким оно должно быть всегда. Чтобы не кончалось ещё очень долго… Вот бы лето длилось вечно.