caelesti tenebris

Дождь за окном хлестал как сумасшедший, будто бы пытаясь разбить стекло и пробраться в приют. Деревья клонились от ветра, превратившегося в ураган, и опасно трещали своими иссохшимися ветками, словно угрожая обитателям дома. Серая, вязкая туманность плотным коконом обвила поместье, перекрывая любую видимость из окон дальше метра. В зале, потрескивая в камине, горел огонь. Он был единственным источником света в большой, квадратной комнате на втором этаже. Естественно, что чаще всего перед ним собирались самые маленькие, или самые продрогшие в этом каменном бастионе. Я не знаю, что именно они там делали, но подозреваю, что что-то непонятное для умов взрослых или нас, подростков. Их игры менялись из вечера в вечер, изредка повторялись, но всегда были чрезвычайно тихими, шуршащими, чтобы привлечь к себе как можно меньше внимания. Я разглядывала их забавы с ближнего подоконника, стараясь разобрать, что их детский разум удумал на этот раз. Левым плечом я чувствовала холод, исходящий от залитого дождевой водой стекла, отчего пальцы на руке немели, и на щеках выступал озноб. Одна половина меня-детская, мáлая-желала оказаться сейчас на улице: бесстрашно пробежать под грозовым небом, испачкать форменное платье в грязи, и заболеть простудой на следующее утро, принимая сожаление от всех соседок по комнате. Та часть, которую из меня здесь вылепили, старалась мыслить рационально, может даже мудро, я хотела казаться взрослой. Или просто не получить какое-нибудь жестокое наказание вновь. Взрослая ли это мысль? Или мысль трусихи? -Мне...мне пора к маме...родители меня уже заждались.-пошатываясь поднявшись на ноги, пролепетал Парли дрожащим голосом. Он легонько качнулся и на ватных ногах поплёлся к выходу из комнаты. -Парли,-оборвал его зычный голос с кресла, которое стояло дальше всего от камина, и было больше всего окутано мраком. -У тебя нет матери. Умерли твои родители. Парли замер, а затем грустно и согласно закивал головой -Да, да...да, нет матери...умерли...-он криво улыбнулся, а затем осел обратно, на ковёр перед камином, и глупо уставился в огонь, пропуская мимо ушей всё, что шептали ему товарищи. -Жан.-резко позвала я, обращая на себя внимание юноши, сидящего на кресле. В темноте послышалось ёрзанье и шевеление, а затем скрип половиц и шаги. -Ноги свои подвинь, расселась тут как чёрти-что. -Жан пихнул мои ноги с подоконника, и его долговязая фигура плюхнулась рядом, протирая ладонью запотевшее окно. -Ты зачем с Парли так?-буркнула я, складывая руки на груди и разглядывая его в полумраке. Его иссиня-чёрные волосы были в полнейшем, жутком, даже просто невообразимом беспорядке и кошмаре; длинноватый нос и острые скулы были словно вылеплены из пластилина чьими-то неумелыми руками. Губы Жана дрогнули в подобии оскала, а глаза опасно сверкнули, скользнув по моему лицу, и уставившись на пейзаж за окном. -Как? Порой надо и напомнить, что мы не в сказке про белого бычка,-он дёрнул плечом.-хорошо, что тебе про это не надо напоминать, Дора. Я пожала плечами и вздохнула. Напоминать мне действительно было не надо-я здесь долго, настолько долго, что черты собственных родителей стали размываться в голове, превращаться в безликих кукол, истинную личину которых я вряд ли уже когда-нибудь вспомню. Всё, что отпечаталось в моём сознании, это громкие хлопки выстрелов, липкую кровь, с запахом металла, а потом...потом дыра в воспоминаниях-словно я и не существовала всё то время. А потом, с попаданием в приют Святого Освальда, голова моя прояснилась, и на удивление моё, мысли о семье не навевали никакой грусти, печали или тоски. Наверное это потому, что я слишком редко о ней вспоминаю. Между нами повисло молчание. Жан устроился на подоконнике поудобнее, начиная тихонько насвистывать "Птицы в пироге"*, и рисовать своим длинным пальцем на стекле кривые завитушки. Его задумчивый, тяжёлый взгляд пытался разглядеть что-то в серой пелене дождя и тумана. -Ты никогда не думала, почему никого из нас не забрали в семью?-спросил Тимри, продолжая расписывать стекло.-Мы с Филиппом говорили об этом, но он несёт всякую ахинею, ты знаешь. Как обычно, конечно, но его гипотезы даже для меня странные.-Жан дёрнул бровью. -Да здесь ведь ни разу никого не было,-быстро ответила я, одёргивая своё коричневое платье.-Янна говорит, что никто даже не знает об этом месте, но ведь мы как-то сюда попали? -Нашла кого слушать. Янну. Ты б лучше с плесенью на хлебе побеседовала, она больше информации тебе даст.-он недовольно смерил меня взглядом, нахмурившись. Я хмыкнула на этот комментарий о Янне. -Переставай так тесно контактировать с Филиппом, его желчь на тебя плохо влияет.-я помолчала.-а что касается семьи...ты тут дольше, ты мне скажи- правда, что тут никого не бывает? Я ведь, правда, мало кого видела. Жан фыркнул и покачал головой. -Мало кого...-он кашлянул, нахмурил брови.-Я раньше не замечал. Меня не особо волновало-много других забот... -Но с лёгкой руки Филиппа...да-да, поняла.-отмахнулась я. -Но учитывая всё тут происходящее, Дора, я совсем не удивлён. -он быстрым движением сложил рука на коленях.-а ещё и эти кожаные торшеры... -Всё. Я поняла. Иногда ты перегибаешь. Жан кротко кивнул, ёрзая на подоконнике, пытаясь уместить в небольшом пространстве свою высокую фигуру, но только стукнулся затылком о стенку. Я улыбнулась, стараясь подавить смешок от его неуклюжести. Повисла тишина, нарушаемая только дождём за окном и потрескиванием дров в камине. Дети возле него раскладывали какие-то карточки и стеклянные шарики, несколько ребят постарше обосновались на креслах-некоторые дремали, некоторые листали страницы старых книжек, тех немногих, которые воспитатели позволяли нам читать. На стене тикали старые, уродливые часы, покрытые слоем многолетней пыли, потому, что никто не хотел к ним прикасаться. Моя нога дёргалась над полом им в такт. Я думала над тем, о чём говорил Жан-никто из приюта не задумывался над тем, почему никого не берут в семью, опекуны и потенциальные родители не посещают поместье, а если и посещают-то сбегают сразу же, как от огня. У нас просто не было времени размышлять о чём-то подобном. Были мысли о побеге, а у некоторых даже о смерти, но о родителях, или новой семье-никогда. В горле встал непонятный ком, от которого стало не по себе. Пальцы кольнуло, бровь непроизвольно дёрнулась. Я тряхнула плечами, словно пытаясь сбросить это непонятное чувство с плеч. Стрелка неумолимо подходила к двенадцати, и я глядела на часы краем глаза, ожидая, как из них, ровно в полночь, вырвется облезлая кукушка, со сломанным клювом и пружиной, и громко, премерзко задребезжит, оповещая о наступлении нового дня, как обычно. И стоило всем трём стрелкам наконец достигнуть чёрной цифры "двенадцать", как дверь в зал со скрипом открылась, привлекая к себе всеобщее внимание. Мы с Жаном замерли, словно были ледяными статуями. Его чёрные глаза быстро и беспокойно нашли мои В одном порыве, мы резко спрыгнули с подоконника на пол, тут же отшатываясь друг от друга как можно дальше. Плечи Жана напряглись, рука сжалась в кулак. Я одёрнула своё платье, словно пытаясь спрятаться в его жесткой ткани. Всё Вокруг замерло и стихло, кроме противной кукушки. Все глаза уставились на открывшуюся дверь, в которой появился высокая, сухая фигура женщины. Её серое платье, как тугой бинт, обтягивало её костлявое тело, которое выглядело как скелет. На высоком воротнике, который полностью скрывал её шею, блестела большая, янтарная брошь, обрамлённая ярким жемчугом, которая, как ходили слухи, стала причиной смерти одного из её мужей. Мышино-золотистые волосы её, были стянуты в какую-то странную причёску на затылке, а тёмно-серые глаза сверкали надменностью и безумным презрением, которое горело так явственно, что я отчётливо видела его с другого конца зала. Мадам Бальзамо́ возвышалась в проёме, как самый жуткий из всех ночных кошмаров, который можно себе представить. От одного взгляда на неё, у меня вдруг обожгло спину, и я незаметно скользнула ещё дальше от Жана, стараясь не стучать подошвой обуви по полу. Бальзамо́ быстро оглядела залу и плавно, словно скользя по воде, прошествовала в середину, остановившись прямо напротив меня и Жана. У меня дёрнулась губа, и глаза сами по себе скользнули на стену, за её спиной. Её губы были сжаты в такую тонкую линию, что мне в сумраке померещилось, что у неё совсем нет рта. -Полночь,-жёстко бросила она, оглядывая всех сверху вниз.-Где вы должны быть в это время? Все молчали. Ни один из тех, кто находился в этой комнате, не смел даже громко дышать. -Я задала вам вопрос!-её голос громыхнул. -Вы! Мерзкие, неблагодарные сироты,-она зашипела, словно змея, которую отбросили с дороги палкой. -сколько раз, вам, безмозглым животным, повторять, что ровно в полночь вы должны быть в своих постелях, а не заниматься здесь...бесстыдствами...-она с отвращением поморщилась, явно намекая на меня и Жана. -Живо спать! И если через минуту, я увижу хоть кого-то не в спальне,-она шумно вдохнула.-наказание последует незамедлительно... Младшие воспитанники тут же подорвались со своих мест, выбегая в коридор, мои плечи непроизвольно дёрнулись, и я последовала их примеру, как и все остальные. Мы высыпали в чёрный коридор, в котором кроме старых ламп, половина из которых не горела, не было никакого источника света, а зажигали их только тогда, когда приезжал какой-нибудь новый человек. Я зацепилась ногой за край ковра, и чуть не упала, но голос Бальзамо́ из зала, был словно плётка, для затормозившей лошади, и я не позволила своим ногам запутаться в ковре. Все вокруг мельтешили, не позволяя себе издать не единого звука по дороге в комнаты. Поток из мальчишек юркнул в правую часть коридора, к спальне, а девочки-в левую. Меня вытеснили в самый конец процессии, я обернулась назад. В моих лёгких кончился воздух от того, что я увидела. Конечности словно окаменели, а желудок словно завязался в тугой узел. В конце коридора, дальше, чем двери зала, два санитара из больничного крыла волокли под руки бессознательное тело, спина которого была перемотана окровавленными бинтами, которые совсем не сдерживали струйки крови, стекающие по спине. Блондинистая голова висела словно у тряпичной куклы. Филипп еле-еле передвигал ногами, от чего не было никакого проку, потому что он был словно привязан за верёвки, ведомый санитарами. У одного из них через плечо была перекинута рубашка и жилетка Филиппа. Я медленно остановилась, глядя на это действие. Веспер был едва жив, во что у меня просто не было сил поверить. Я дёрнула головой, в попытке найти Жана, но его уже не было, и коридор постепенно пустел, что совсем не играло мне на руку. Я скользнула к двери, и ещё раз глянула в сторону, где только что были санитары, но они уже открыли дверь изолятора и последним, что я увидела, была широкая спина санитара.