Родственные души

4 — Вы очень красивы! — не сдержался слуга, поправляя костюм на своем господине. — Пожалуй, это так, — согласился Лабертино. — Уж не знаю, к счастью это или на беду. Он просто обязан быть сегодня красивым. Это его заключительный вечер. Его и Джузеппе, который, возможно, здесь тоже незримо присутствует и радуется своей сбывшейся мечте. Лабертино увидел в концертном зале множество знакомых лиц. Здесь были и Мария, и Кончита, посылавшие ему свои льстивые улыбки, которые он по-прежнему игнорировал. Здесь был его "лучший" приятель Джакомо. Впрочем, он был лучшим приятелем всем, у кого водились деньги. Пару раз Лабертино ездил с ним в публичные дома и участвовал в ночных пьянках, которые вскоре ему наскучили и начали вызывать отвращение. Именно в дорогом публичном доме Лабертино и познакомился с Марией и Кончитой. Они были красивы, они были образованны, они были бездушны. Кроме денег, развлечений и дорогих нарядов их мысли не занимало, наверное, ничто. Потому они вскоре опротивели Лабертино. Он искал именно ту душевную глубину, которую не мог найти нигде. Джакомо, как всегда, рассыпался в комплиментах. Как же профессионально у него это получалось! Он выражал "искренние" соболезнования по поводу смерти Джузеппе и ухода Лабертино со сцены. Лабертино небрежно кивнул головой и тут же удалился. Он затерялся в толпе, где многие его даже не узнали. Он наблюдал со стороны, как пьяные Мария и Кончита развлекают себя беседой с тоже успевшим захмелеть Джакомо. До Лабертино донеслись обрывки их разговора. Когда он спрятался в толпе и наблюдал, оказавшись невидимым для них, на лице Джакомо, будто он был хорошим актером, появилось выражение ненависти и раздражения. — Этот мальчик просто бесится с жиру! — злобно проговорил Джакомо, а Мария и Кончита, которые еще недавно клялись ему в "вечной любви", охотно поддержали Джакомо. — У меня был очень сильный голос в ранней юности, — продолжал Джакомо. — Голос, достойный внимания миллионов зрителей, но, после ломки, я лишился его навсегда. Я умолял Бога на коленях вернуть мне мой голос, он же оставался безучастен! В моей голове тысячи идей, но я больше никогда не смогу петь! Никогда! А этот сопляк, которому Всевышний даровал такой сладкий голос, вертит задом и бесится с жиру, не зная, что ему нужно от этой жизни и пренебрегая дарованным талантом! Как несправедливо. — Прости, Джакомо, что я не Бог, я бы с радостью отдал тебе свой голос, чтобы ты прекратил возмущаться! — сказал внезапно Лабертино, выйдя из толпы. Джакомо был обескуражен. Лабертино нужно было идти на сцену. Идти, чтобы выступить перед десятками завистников и лицемеров, которые скрыто ненавидели его, а вслух восхищались. Он увидел в зале и Карло, который кивнул ему. Вот Карло хотелось видеть меньше всего! Лабертино вздохнул, почувствовав одиночество и непонимание. Зал затих. Они ждали его. Чтобы получить пищу для новых пересудов, разбавляя ими свою монотонную жизнь. Лабертино ленивой походкой прошел на сцену и обвел взглядом зрителей. Не смотря ни на что, Они пришли и они ждут Его одного. Он, с легкой иронией, улыбнулся. — Приношу благодарность всем почитателям моего таланта, которые простодушно пришли поддержать меня. Лабертино встретился глазами с Джакомо и тот отвел взгляд. — Этот свой последний концерт я посвящаю памяти Джузеппе — своего отца, наставника и учителя... Лабертино запел. Его красивейший, умело отшлифованный голос лился, будто находясь где-то под куполом зала, он будто окутывал слушателей со всех сторон, будто был воздухом, будто был чем-то живым, одушевленным. Он начал петь совсем тихо, но с каждой нотой его голос набирал силу и начало казаться, что стены зала сотрясаются под его мощью. Люди слушали как завороженные. Когда Лабертино запел о грусти и быстротечности человеческой жизни, многие искренне плакали. Он мог это петь Душой. Он выстрадал это. В зале была абсолютная тишина, слушатели боялись пошевелиться. Здесь царствовал Голос. Песни меняли смысловую окраску. Они были о человеческих душах, которые охватила жажда денег, славы, положения в обществе, о лицемерии и равнодушии. Многие узнали в этих песнях самих себя, на это им указала забитая в угол собственная Совесть. Под конец выступления Лабертино спел гимн собственному Голосу, отодвинувшему его самого на задний план. Лицом Лабертино стал его Голос. Песня проникала в спящие души, будоражила, заставляя задуматься о чем-то еще кроме накопительства, пьянства и светских сплетен. Хотя, возможно, жизнь — это всего лишь длинный и странный сон. Многие даже не заметили, как Лабертино исчез со сцены. Они находились во власти его Голоса и не могли понять, что случилось, куда вдруг подевался этот Голос. Лабертино кутался в плаще, чтобы без излишней помпезности, через черный ход, покинуть зал, оставив сплетников перемывать кости без его участия. Дорогу ему преградил Карло. — Снова вы, оставьте меня! — едва не закричал Лабертино. — Забудьте о моем голосе. Сегодня он отпел реквием по себе, я больше никогда не стану петь! С этой минутой мой голос умер, забудьте обо мне! — Мне все равно, есть ли у вас голос. Я люблю в вас личность, — проговорил Карло, слегка обезоружив его. Когда Лабертино поднял взгляд, то заметил, что в глазах Карло стояли слезы. — Вы даже не знаете меня! — чуть не закричал Лабертино. — Мне кажется, что я знаю вас всю свою жизнь... Мы с вами родственные души... — Родственные души! Да что вы такое говорите! Прочь! С дороги! Вы не в себе! — Лабертино запрыгнул в карету и приказал гнать лошадей как можно быстрее, он не хотел больше видеть этого человека. 5 Лабертино чувствовал себя духовно обновленным. Уже через какой-то месяц дела с поместьем будут решены и он сможет уехать туда, где его никто не знает. Он постепенно готовился к поездке. Тщательно упаковал нотные листы Джузеппе — это самое дорогое, что у него осталось, самое дорогое наследство, которое будет напоминать ему ту часть собственной жизни, когда он был беззаботен и счастлив. Когда Голос доставлял неописуемое наслаждение, еще не пытаясь вытеснить его самого на задний план. Все эти вещи, которые он сейчас упаковывает, оставленные Джузеппе, напоминали ему о том или ином моменте из его жизни, связанном лишь с радостными праздниками. Как повезло ему встретить на своем пути такого человека, как Джузеппе! И снова Смерть забирает все, что у нас есть! Вошел слуга. Он сообщил, что наконец-то удалось найти информацию о том человеке, о котором спрашивал Лабертино. Человек этот умер несколько лет назад. Есть несколько версий от чего именно он умер. Лабертино отправил слугу обратно, даже не дослушав до конца. Умер, так тем лучше! Такое ничтожество, как его отец, не заслуживает право на жизнь. Лабертино тщательно оградил себя от нежелательных встреч со своими знакомыми. Он устал от сплетен и лицемерия. Его не для кого не было дома. Скоро он навсегда покинет эти края, где был когда-то так счастлив! Смерть украла это счастье и покой, но она заставила многое осознать. Если бы Джузеппе был жив, вряд ли Лабертино смог бы отказаться от Голоса. Хотелось уехать немедленно, чтобы поскорее освободиться от давящей на душу атмосферы. Жить по-новому! Видеть новые города! Находиться там, где тебя никто не знает! И пусть никто не знает о нем. Пусть он поедет путешествовать инкогнито. Люди не заслуживают того, чтобы открывать им свою душу. Стоит нарушить это правило, как все истопчут, осквернят, поломают. Может быть из-за собственной зависти, а быть может из-за того, что ничто другое их более не развлекает в этом мире, где все приелось до тошноты. Попытка слуги заикнуться о новой серии записок и подарков от Карло не увенчалась успехом. Лабертино ответил, что слышать не хочет об этом человеке. Через месяц затворничества, которое ограничивалось лишь прогулками по собственному саду, Лабертино уехал. Он решил изменить внешность и одеться в абсолютно несвойственную для него одежду. Белый парик действительно помог серьезно изменить внешность. Больше он не будет Лабертино. Лабертино умер, потому что умер Голос. Он снова Эдвард. Обновленный, другой. Он будет просто любознательным путешественником, жаждущим приключений. Лабертино раздал слугам щедрое жалование и распрощался с ними, чтобы путешествовать в одиночку. Он составил план своего путешествия и записал на бумаге те города Италии, в которых еще не успел побывать и в которые собирался выехать из Неаполя. Далее шли места, расположенные за пределами Италии. Ощутив полную свободу, Эдвард двинулся в путь. Его больше нигде ничто не держало, он не был привязан ни к одному из посещаемых городов, и мог с легкостью их покинуть. Голос умер, а Эдвард был просто обычным человеком — путешественником. Он останавливался в случайных гостиницах, знакомился со случайными людьми, которых больше никогда нигде не увидит. Им не будет сенса распускать о нем слухи, потому как они не знают даже его имени. И общих знакомых, кому бы это было интересно, не найдется. В том и было преимущество. Эдвард любовался новыми местами и вел заметки в дневнике. Он ощущал себя действительно новым человеком! Эдвард не ожидал, что некто очень скоро омрачит его новую реальность. Вскоре, в своем новом соседе по гостиничному номеру, он узнал Карло, который, оказывается, ехал за ним по пятам. — Это отвратительно! — вскричал Эдвард, ибо Карло был последним звеном, связывающим его с прошлой жизнью. — Вы следите за мной, это мерзко! — Я говорил вам, что даже ваш несравненный голос, которому я готов поклоняться, как божеству, перестал иметь для меня всякое значение, — ответил Карло. — Как прекрасно! Я очень рад за вас, но, знаете, я порвал с прошлым и действительно не понимаю, что вам от меня нужно. То, что вы постоянно следуете за мной по пятам, вызывает у меня омерзение! Карло ударил ногой по деревянной двери так, что Эдвард даже вздрогнул. — Как ужасно чувствовать себя ненужным! — Карло сжал кулаки, и, смотря в небо, в исступлении закричал. Из гостиницы стали выглядывать удивленные люди. — Прекратите! — прошептал Эдвард. — Вы больны, вам нужна помощь врача. — Да, я болен! Я болен вами! И я все здесь сейчас разгромлю, если вы не выслушаете меня! — продолжал кричать Карло. Чтобы избежать позора, Эдварду пришлось согласиться. Как на эшафот, он последовал в комнату за Карло. — Вы знаете, как ужасно чувствовать себя ненужным? А насколько ужасно чувствовать себя ненужным тому, кем живешь! — срывающимся голосом проговорил Карло. — Сначала я жил вашим голосом, вашим талантом, пока не понял, что это что-то большее... Сплетение душ... Наши души... В них есть что-то похожее... — Смею вас разочаровать, но в них нет ничего похожего, — отрезал Эдвард. — Вы просто немного сошли с ума, вы вообразили себе какие-то несуществующие истины и поверили в них. Дайте покой и мне и себе! Когда Эдвард повернулся, Карло плакал. Его руки дрожали. — Думаю, что для вас самого было бы унизительно, если бы я стал утешать вас, как расплакавшуюся от любви ко мне женщину. Самое лучшее, что вы можете сделать — поскорее отсюда уехать и не портить настроение ни мне, ни себе, — сказал Эдвард. — Как же вы жестоки! — возмутился Карло. Глаза Эдварда вспыхнули ненавистью. Он хотел что-то сказать, но промолчал и вышел, чтобы не накалять обстановку еще больше. 6 Эдвард уехал посреди ночи, чтобы Карло потерял его след. Он оделся как зажиточный горожанин. Теперь никто не сумеет его узнать, узнать, что он на самом деле богат. Возможно, кто-нибудь разглядит в нем человека, а не мешок с золотом и обворожительный голос. Он поехал совершенно в другую сторону, наугад, чтобы сбить со следа сумасшедшего Карло. Эдвард остановился у одного молочника, который держал дешевую гостиницу. Он устал от напыщенных залов и роскошных домов. Он мог позволить себе эту скромность и простоту. Да что говорить, ведь в детстве он даже нищенствовал! Каждое утро Эдвард наблюдал, как жена молочника со своей дочерью ходят доить коров. Их дом находился недалеко от зеленого луга, где пасся скот. Эдвард подолгу ходил на природу, встречал там рассветы и провожал закаты, делая путевые заметки. Иногда он чувствовал, что один на всем белом свете, а иногда это даже радовало его. Не за кого было переживать, некого было бояться потерять, никто нигде не ждал — это была настоящая свобода от всего, и от Карло!! Один раз к дочке молочницы пришла подружка. Думая, что они одни дома, дочка молочницы начала секретничать. Она рассказала, что влюбилась в одного молодого человека, который поселился у них недавно. И добавила, что это наверняка переодетый принц, так как такие манеры не могут принадлежать простолюдину. Эдварда позабавил рассказ и он вышел из своего укрытия. Дочка молочницы смутилась, покраснела и отвела в сторону взгляд. — Не нужно влюбляться в меня, милые девушки! — воскликнул Эдвард. — Я прямо сейчас вынужден уехать и больше вы никогда не услышите обо мне. Но кое-что я вам все же подарю... Эдвард протянул девушке медальон и та взяла его трясущейся рукой. Подруга сразу же вырвала медальон. — Лабертино! — воскликнула она, прочитав надпись на медальоне. — Вы видели самого Лабертино?! Возможно, вы были знакомы?! Эдварда удивили две вещи — что простолюдинка была обучена грамоте, и что даже в этом захолустье знают о нем как о Лабертино. — Да, мы были знакомы, — ответил Эдвард. — И знаете ли, его хваленый голос в действительности отвратителен. Я вам это точно говорю. Он вышел, перекинув через плечо сумку. Подруги еще долго обсуждали его и Лабертино. Вторая из девушек согласилась, что Эдвард действительно был переодетым принцем. Эдвард снова шел, куда глаза глядят. Он предпочел свободу и душевный покой сверкающим залам, наполненным лицемерами. Такие, как Джакомо, ни за что не поймут его и выставят на смех. Голос, который заставлял преклоняться перед ним тысячи людей, который собирал огромные залы, делал ему имя, деньги, популярность — его враг?! Но как спокойно стало без этого голоса! Он мог быть самим собой! Просто идти и радоваться ветру, цветущему дереву, плывущим по небу облакам. Иногда Эдвард останавливал извозчика, прося его подвезти, иногда шел пешком. Вскоре показались башенки нового города. Эдвард достал перо и бумагу и подробно описал, куда и во сколько пришел. На подмостках выступала какая-то бродячая труппа. Артист пел знакомую ему с детства арию, причем настолько паршиво, что Эдварда разобрал смех. Он не мог сдержать себя. Голос захотел вырваться наружу. Эдвард встал рядом и исполнил ту же арию просто безукоризненно. Артист едва не сгорел со стыда. — Это ученик Лабертино! — закричали ему вслед. Эдвард затерялся в толпе. Он ненавидел Лабертино, этого выскочку с удивительным голосом, о котором слагали легенды. "Я отказываюсь быть им. Я — больше не он. Я — Эдвард". Эдварду было неприятно, что многие говорят о Лабертино, как о ком-то великом певце. Они ведь даже никогда не слышали его голоса! Впрочем, только что услышали... Эдвард казнил себя за несдержанность. Какого черта ему вздумалось снова петь, когда с Голосом раз и навсегда было покончено! Просто ему было невыносимо слышать, как коверкают такое действительно великое произведение, одно из его любимых. Под видом нищего Эдвард бродил по городу. Ему хотелось заглянуть в каждый уголок здешней жизни, посмотреть, чем дышат люди из разных социальных слоев. Наряженный в лохмотья, Эдвард продолжал бродить по городу, на который уже опустилась темная ночь. Было зябко. Он кутался в залатанный плащ. Невдалеке горел костер. Место казалось оживлённым. Суетились какие-то люди возле разбитого шатра. Не зная, куда ему еще идти, Эдвард пошел к людям. — Нельзя ли погреться у вашего костра? — спросил он. — Отчего же нельзя, садись, — ответил человек, который сломал сухую ветку пополам и подбросил ее в костер. Эдвард присел. — А я узнал тебя, — ответил человек, который оказался стариком с поседевшими волосами. — Ты пел сегодня на нашем выступлении. Тебя назвали учеником Лабертино. Лицо Эдварда помрачнело. — Я, пожалуй, пойду... — Да сиди уж, куда идти в такую пору, нынче небезопасно, город кишит разбойниками... Эдвард снова сел. в кустах кричала ночная птица. Эдвард смотрел, как юноша и девушка жонглировали шарами. — Тебя взбесило, что тебя назвали учеником Лабертино? — спросил старик. "Какая проницательность", — подумал Эдвард. — Знаете, — теряя терпение, ответил он, — я действительно был знаком с Лабертино, хоть и не был его учеником. И могу сказать с уверенностью, что это обыкновенный дилетант, а не великий певец, как рассказывают о нем в умело сложенных байках. — Хочешь сказать, что все, что говорят о нем, враки? — едва улыбнувшись, сказал старик. — Еще и какие! — вскричал Эдвард. — У этого человека нет ни таланта, ни голоса! Старик внимательно посмотрел на него: — На нищего ты не похож. Не удивлюсь, если ты и есть сам Лабертино. Это была пуля, выпущенная прямо в лоб. Эдвард решительно вскочил со своего места. — Присядь, остынь! Я знавал многих таких, как ты, которым опостылела слава. Если ты запутался в самом себе, можешь остаться на какое-то время в нашей труппе. Голос старика показался Эдварду очень проницательным, мудрым и добрым. Это был голос Джузеппе, которого Эдварду так не хватало! Эдвард, сам себя не помня, в нахлынувшем на него порыве чувств, обнял старика и начал плакать, как ребенок. В этот момент ничто не имело значения. Старик гладил его по голове, и в этот момент Эдварду казалось, что с ним рядом сидит Джузеппе. Единственный человек, после матери, к которому он был привязан и которого любил всей душою. Все, накопившееся внутри, вырвалось наружу. Старик дал ему настойку на каких-то травах и сказал, что она действует успокаивающе. После выпитой настойки Эдварду захотелось спать. Старик постелил ему возле костра и Эдвард прилег, чувствуя, что рядом есть кто-то, как Джузеппе. Может, этот человек был сейчас заменителем собственного отца, которого ему так не хватало в жизни? Эдвард уснул с чувством покоя и защищенности. Когда он проснулся, по-прежнему было темно. От угасшего костра шел чад, угли все ещё тлели. Кричала ночная птица. Люди угомонились. Все спали. Увидев, что возле него сидит кто-то и пристально смотрит, Эдвард чуть не закричал. — Я не хотел вас напугать... Это был голос Карло! Это снова он! C гневом и возмущением Эдвард сжал кулаки. — Как вы меня доконали-то, кто бы знал! Вы решили стать моей тенью?! — Я смотрел всего лишь, как вы спите, этого вы мне запретить не сможете! — Вы смеете чего-то от меня требовать?! — взбеленился Эдвард. — Непреодолимая, дьявольская сила тянет меня к вам... если вы хотите окончательно избавиться от меня, вам придется меня убить, — сказал Карло. Он схватил руку Эдварда и прижал к своим губам. Эдвард оттолкнул его, вскочив со своего места. — Вы мне осточертели! Я не хочу вас видеть, знать, общаться с вами! Вы безумны и навязчивы! Знать вас не желаю! Эдвард демонстративно отвернулся в сторону, а когда снова повернулся, Карло уже не было. — Слава Богу! — в сердцах воскликнул он, подумав, что кстати сказанные слова в адрес Карло сильно того задели и, возможно, он перестанет его преследовать после этого. Эдвард принялся ковыряться в костре палкой, пытаясь выкатить оттуда печеные картофелины, которые уже успели превратиться в обугленные шарики. Нет, он не останется здесь! Он может слишком привязаться к этому старику, так напомнившему ему Джузеппе и вызвавшему поток необузданных чувств. Он не хочет больше ни к кому привязываться, делить кого-то со Смертью, страдать. С рассветом Эдвард ушел.