Гроза

Наталья Федоровна оцепенело смотрела туда, где скрылась тюремная карета с бледнеющим в темноте зарешеченного окошка лицом Вани. В хаосе путающихся, разорванных мыслей часовым маятником выстукивало: «Арестован… Арестован… Арестован». Так, медленно, по капле копится потенциальная энергия отчаяния. В момент, когда эта субстанция достигнет критической массы, родится взрыв и разметает обломки хрупкой стены, воздвигнутой наскоро ошеломленной душой между сознанием и ужасом реальной действительности. Мгновение, и звоном в ушах осыпаются осколки разрушенной защиты, и вспыхивает мир со всей неумолимостью фактов, сыростью морского ветра облепляя кожу, обдавая глаза щемящей пустотой улицы. В тонкую материю сознания безжалостно врывается смысл произошедшего. Озноб охватывает тело, вздрагивающее от ударов сердца. «Ваню арестовали и увезли на допрос… На допрос! Почему? Что-то крутится? Агашка на днях говорила о каком-то заговоре… Но при чем здесь он? Не может быть! Не может… А, если оговорили? Что же делать? Нужно что-то делать, освободить его… Писать Степе? Долго… Лучше Воронцовым, Ивану Лестоку, Шувалову… нет, поеду к ним сама, в ноги упаду — только бы помогли!». Наташа почти бегом пересекала широкий двор. «А эти, что здесь делают?» У дверей дома ошивались двое гвардейцев. «Забыли что-то? Черт с ними!» — Кирьян, карету мне, живо! — громко крикнула она, едва добежав до входной двери. — Где ты, бездельник? Да, не мешкай! Несдобровать тебе, как не успеешь, когда я выйду! — продолжала она давать наставления необычно шустро выскочившему из комнат прислуги лакею, не обращая внимания на подошедшего гвардейца и слова его, как мухи, назойливые. — Да что ты встал, ирод?! Торопись! — глядя на застывшего столбом слугу, Лопухина пришла в ярость. Но Кирьян почему-то не отреагировал на гнев хозяйки должным образом и, подняв плечи, продолжал стоять, переводя взгляд, то на нее, то… Наталья повернулась в ту сторону и встретилась глазами с гвардейцем, и, только сейчас, сквозь звон и треск собственных мыслей, услышала: — …взяты под караул. Вы не можете никуда выезжать. — Что? — Наташа осеклась и смешалась, но в следующий момент решительность вернулась к ней. — На каком основании? — повысила она голос. — Кто вы такой, почему я должна вас слушать? — Ваш дом, вы сами и вся челядь взяты под караул по приказу государыни Елизаветы Петровны. Никто не смеет покидать дом, равно как вы не можете никого принимать. — Капитан протянул ей лист бумаги. Наташа рассеянно взяла его, быстро пробежала глазами непонятный текст. Он был написан по-русски. Наталья, в девичестве Балк, немка, родившаяся в России, свободно изъяснялась по-русски, но писала и читала только по-немецки. Но подпись и печать Елизаветы она узнала. — Почему? За что? — Не велено отвечать, — строго отрезал караульный и направился к входной двери. — Что, все выходы взяли под охрану? — обратился он к поджидавшему его гвардейцу. Наташа, подхватив юбки, направилась в свои покои. Она металась по комнате, как пойманная волчица. Собственный, богато и с любовью обставленный дом стал ей клеткой. Зимой прошлого года арестовали Степана, но домашних никто не караулил. «Почему сейчас? В чем обвинили Ивана? Степу тогда взяли как подозрительного, близкого к прежней власти, но через два месяца отпустили. Может по тому же делу? Тогда и за ним нынче едут. Нужно его предупредить... Как? А если не по тому? Что? Что может быть причиной? — Наталья напряженно перебирала все, что ей было известно о жизни сына вне родительского дома. — Если бы Ваня, в самом деле, был втянут в заговор, он бы сказал мне. Да, и не мог он. Он неосмотрительный, не в меру смелый на язык, но…» Внезапно тело сковало морозом, раньше, чем она успела понять сверкнувшую догадку. «Эти его разговоры с друзьями… Господи! Как их — Бергер и Фалькенберг. Только того, что я знаю, достаточно, чтобы… Но это только разговоры… За разговоры князя Долгорукого четвертовали…! — Наташа мысленно застонала, но тут же надавала себе пощечин (опять-таки воображаемых): — Это было при другой власти. А чем лучше эта власть? Стоп! Может, вообще, не в том дело. Что делать? Чтоб при любом случае польза была. Никуда не выйти, ни с кем не поговорить… Степа должен знать. Как?» - Наталья села... упала за письменный стол, подперев голову руками. Под темной, полированной гладью проступала структура дерева. Строгие, параллельные полосы кое-где чуть отклонялись от прямолинейности, но все же неизменно стремились от одного края столешницы к другому. Раздражающая, непременная предопределенность. И только с краю это однообразие давало слабину: темные линии, как будто притянутые лежащей за краем неизвестностью, вдруг изгибались, с правой стороны чуть заметно, но чем левее, тем круче. Все шире становились между ними расстояния… Дверь чуть приоткрылась, и в нее робко втиснулась Дуня — дородная няня Васеньки. — Госпожа, Василий Степанович проснулись, вас спрашивают, — несколько растягивая слова и теребя фартук, произнесла она. Наталья только слегка повернула голову. — Не сейчас. Вон поди. Снова сосредоточилась на разглядывании стола. Скользящий взор напряженно отслеживает изгибающиеся, закругляющиеся линии. И вот в самом уголке одна из линий, наконец, обособляется окончательно от общей закономерности и образует маленький темный овал с ровным светлым краем. Мысль, наконец, обнаруживает то, что так упорно искала. «Нашли ли они ТОТ ход? Нет, как им о нем догадаться?» Наташа отчетливо вспомнила солнечный осенний день и отчаянный переполох в доме. Пропал двенадцатилетний Сережа — ее третий сын. Слуги бегают на цыпочках, не смея поднять глаз, — недоглядели. Видели его в последний раз в подсобных помещениях, а, чтоб выходил он оттуда или из дому, а тем более со двора, никто не приметил. Поначалу думали, заигрался или заснул ненароком в одной из множества комнат, но когда заглянули в каждую, заволновались, на пол перед хозяевами кинулись. «Ис-ка-ать!» Искать, так искать — еще по пять раз в каждую комнату, подсобку, чуланчик заглянули. Нет, барина. У горничной Луши глаза от слез распухли: и ее сыночек исчез. Уж, не домового ли проделки или прочей нечисти. Наташа, призывая на помощь весь свой разум, гнала прочь суеверный ужас. «Господи, не мог же ребенок провалиться сквозь землю!» — заламывая руки, воскликнула она и с мольбой посмотрела на мужа, с которым они самолично обошли дом уже во второй раз. «Сквозь землю? Как же я раньше…», — задумчиво отозвался Степан и устремился во двор, к тем подсобкам, где в последний раз видели Сережу и дворового мальчика Никитку. «Куда ты, черт возьми?!» — Наташа в гневе топнула ногой и побежала следом. Вскоре в погребе был найден лаз, за которым тянулся длинный подземный ход, низенький, больше похожий на нору. Этот ход вырыли более четверти века назад. Тогда по велению государя Петра Алексеевича все вельможи должны были придумать и соорудить при своих домах какую-нибудь хитрость, способную пригодиться и для веселья, и для войны. Степан Васильевич приказал вырыть три тоннеля от подсобных помещений двора до реки. Стены и потолки укрепили массивными деревянными балками и каменной кладкой, а пол вымостили булыжником. Если такую поверхность намазать мокрым речным илом, то по ней можно съехать в плоскодонных лодках до самой воды. Такие же тоннели могли использоваться и в качестве тайных бухт для содержания и вывода на воду множества лодок. Полезное приспособление в случае, к примеру, осады приморских городов, для ночных вылазок в неожиданных для противника местах. Но в то время выходов к морю, которые требовалось оборонять, у России еще не было, задачи стояли совершенно противоположные. Поэтому, хоть идея и показалась царю занятной, развития не получила. Тоннели закрыли, забыли и оставили постепенно разрушаться. Но один из них, как выяснилось, отыскал бредивший водной стихией княжеский отпрыск. О том свидетельствовала неплотно прикрытая дверца и следы. Через полчаса юный рыцарь и его оруженосец нашлись рассекающими речные воды на маленькой весельной лодке. Сережа, в перепачканных грязью кюлотах, с растрепанными ветром волосами, выглядел таким счастливым, что у родителей не хватило духу наказать его. Даже лаз, который Наташа хотела засыпать, оставили и отреставрировали, поскольку Степан сказал, что нельзя мальчику запрещать игры, в которых он учится быть воином, сражающимся со злыми силами в темных пещерах и на водных просторах. В итоге Сережа получил разрешение и дальше пользоваться подземным ходом при условии, что он будет предупреждать родителей о каждом своем походе. Мальчишки в те дни собственноручно вычищали ил оседавший после каждого подъема воды в реке. Но с тех пор прошло четыре года. Сережа вырос и мечтал уже о настоящих морских судах и сражениях, и по своему горячему желанию отправился учиться в Петербуржскую морскую навигацкую школу. А подземный ход снова был заброшен и наверняка за прошедшие годы стал уже и ниже. Но сейчас… Сейчас. В мысленном хаосе, рожденном взрывом, быстро проступали очертания конкретного плана действий. Дальше — четче, складнее. Когда все лишнее, ненужное отброшено, настало время подготовки к воплощению плана в жизнь. Агаша появилась по первому зову колокольчика. — Что глаза красные? — спросила Наталья Федоровна, глядя в ее заплаканное лицо. — Да как же, барин-то, — пискнула служанка, кривя к низу уголки губ, и поднесла к глазам край фартука. — Цыц, не оплакивай его заранее, — твердо произнесла княгиня и, пристально смотря в темно-карие глаза, спросила вполголоса: — Скажи, Агаша, если мне потребуется твоя помощь в том, чтоб Ваню и всех нас из беды вызволить, ты готова помочь? На лице девушки отразилось удивление. — Я всегда… чем могу… конечно, барыня! — взволнованно, после короткой паузы, ответила Агаша, прижимая к груди ладони. — Тогда подумай, кто из наших дворовых мальчишек самый смекалистый и шустрый? — Да что тут думать — Па… — радостно начала Агафья, но хозяйка шикнула на нее. — Тихо! — Наталья Федоровна нахмурилась. — Что кричишь? У двери, небось, караульный? — Нет, один в конце коридора сидит на стульчике, а у двери никого. — Хорошо, но вопить, все равно, не следует. Так кто, ты говоришь, из мальчишек самый шустрый? — Пашка, садовника Захара сын. — Сколько ему лет? — Поди, тринадцать будет. — Подойдет, — задумчиво произнесла Наталья, — и Захар — человек надежный. — Она вздохнула. — Так вот, слушай меня внимательно, Агафьюшка…

* * *

Отдав все указания, Наталья Федоровна вернулась к себе и сказала привести к ней Васеньку. Стараясь не замечать щемящую боль в груди, она играла с ним, смеялась. Вечером распорядилась перенести его кроватку в свою спальню и, убаюкав сынишку, долго не могла заснуть, блестящим грустью взглядом ласкала его розовые пухлые щечки, сложенные бантиком губки и пушистые каштановые ресницы. И перебирала в пальцах пшеничные локоны.

* * *

Надтреснуто и заунывно тянется в прозрачной ночи песня старого моряка над всплесками речной волны. Узловатые, старческие пальцы перебирают сети. Нынче волна с моря, рыбы много. Вот бы порадовать жену-старушку, засуетилась бы, сердечная, захлопотала: уху варить, муженечка потчевать. Как в прежние времена бывало, в фартучке чистеньком возится у печи, а он, рыбак удалый, невод штопает и всякую всячину бывалую и небывалую рассказывает о рыбинах в три человеческих роста, о нечисти водяной, что так и норовит мужика в царство свое утянуть. Напугает супружницу до смерти, а потом гогочет над ее доверчивостью, и она смеется, всплескивая маленькими ручками, журит его беззлобно. Да больше уж не встретит она его у двери, не порадуется улову. Полгода как тяжела земля на груди ее, преставилась труженица — покинула мужа. Смахнул моряк соленую росу с морщинистой щеки, вытягивая унылый мотив. Зашуршали листья высокой, прибрежной травы на другом берегу. Должно быть, выдра. Без всякого любопытства, лишь бы взглянуть, посмотрел старик в ту сторону и аж сети выронил, оскользнувшись, чуть в воду не свалился. Прямо из-под земли вылезал черт: черный, всклоченный, ростом невысокий. Вылез, чихнул тоненько и побежал вдоль бережка. Долго и истово крестился старик, пока нечистый из виду не скрылся, потом подхватил сети и улов и отправился домой от греха подальше. Пашка же, как было велено, пробежал вдоль реки до мостка, выбрался сквозь заросли на узкую грунтовую тропу. Свежий ветер охлаждал разгоряченное лицо, легкие шаги босых ног утопали в мягкой пыли. Вот и освещенная светом масляных фонарей ограда особняка обер-гофмаршала Бестужева. Мальчик прижался к толстому стволу высокого ясеня, отер пыльным рукавом пот со лба. Тишина. Безмятежное стрекотание сверчков в подстриженной траве, шелест листьев над головой. Неподалеку кто-то закопошился и фыркнул. «Ежик», — улыбнулся Пашка. Вокруг не видно ни души — значит, можно пробираться дальше. Перемахнуть через высокую ограду — дело не хитрое, самое сложное впереди. С удовольствием представляя себя сказочным богатырем, оказавшимся не то у скалы Змея-Горыныча, не то у крепости, где томится в заточении царевна, юный посыльный прокрался вдоль беленой, оштукатуренной стены. Левое крыло, окно третье или четвертое. Окна от земли высоко, так просто не заглянешь. В двух приоткрытых колебался тусклый свет свечи. Паша дотянулся до оконного выступа, уцепился и, встав на узкий цоколь, осторожно заглянул в комнату. Обычное убранство барской опочивальни: резная мебель, большое зеркало, ковер. Постель раскинута, на прикроватной тумбе подсвечник и раскрытая книга. Никого не видно. — Ты что здесь делаешь, маленький воришка? — светловолосая женщина в бежевом шелковом халате, слегка высунувшись из соседнего окна, строго смотрела на начавшего входить во вкус игры мальчишку. — Так, я это… Меня барыня послали, — срываясь с цоколя, ответил Паша. — Какая барыня? Ты еще и лгунишка, — насмешливо воскликнула женщина. — Нет-нет, мне графиню Анну Бестужеву видеть нужно. От господ Лопухиных я, — постепенно собираясь с мыслями, громко прошептал маленький посланник. — Влезай, — сразу посерьезнев, сказала Анна Гавриловна. — Кто тут? — раздался в отдалении грубый голос сторожа. — Скорее! — шепотом скомандовала графиня и потянула за мальчика за руку. Пашка проворным котенком влез в окно. — Кто тут? — Сторож с факелом вышел из-за кустов черемухи. — Что-то случилось, Прохор? — спросила графиня, жестом велев Пашке пригнуться. — Да, вроде, разговаривал кто-то… — Это я говорила с горничной. — А под окнами никто не прошмыгивал? — Прохор наклонился, заглядывая под низкие ветки кустов. — Нынче ворья бродит… — Никого я здесь не видела, тебе показалось, должно быть. Ступай, Прохор. — Она проводила удаляющего мужика взглядом и повернулась к Пашке. — Так, значит, ты от Лопухиных. С чем же тебя послали? — Молодого барина арестовали... Анна кивнула — эта страшная новость была ей уже известна. — Барыня не знает за что, а господам и прислуге из двора выходить нельзя, — быстрым полушепотом говорил Пашка, глядя в мрачнеющее лицо графини, — я по распоряжению барыни тайком пробрался подземным ходом. Мне к барину Степану Васильевичу в Москву надо, а вас барыня просит, чтоб коня какого дали. Анна Гавриловна секунду думала нахмурясь, потом сказала тихо, но твердо, — вылезай обратно в окно, только тихо, беги за дом, по правой стороне увидишь конюшни, жди у стены — будет тебе конь. Дождавшись, пока парнишка выберется через окно, Анна вышла из комнаты, решительно двинулась по темному коридору. Свечу она не взяла — лучше, чтоб никто ничего не узнал. Прошла через широкую переднюю. В доме тихо — похоже, вся прислуга спит крепким сном. На всякий случай оглянувшись, потянула ручку входной двери. Выскользнула во двор навстречу порыву прохлады. Стараясь не спешить — если кто и заметит, пусть будет похоже, что она просто прогуливается, — без происшествий дошла до конюшни, с усилием надавила на тяжелую, скрипучую дверь. Стало слышно, как в темноте, пахнущей сеном, похрапывают лошади. Аня уже ступила одной ногой в ту темноту, как вдруг среди безмятежной тишины раздался глухой топот быстро приближающихся шагов. — Кто тут? Аня, вздрогнув, обернулась. — Барыня? — недоверчиво вглядываясь, спросил неожиданно появившийся конюх. — А я подумал, чужой кто, — голос его приобрел тон растерянности и извинения. — Не спится что-то, — графиня завела за ухо прядь волос, упавшую ей на лицо, и улыбнулась, — решила навестить свою любимицу: лошади — чудные создания. — Аня любила верховые прогулки, и это уже знали в доме ее мужа. — Вам помочь? — конюх переминался на месте. — Нет, мне ничего не нужно, иди отдыхай, — голос ее звучал спокойно, хотя внутренне она уже начинала терять терпение. Аня отвернулась, всем видом показывая, что продолжение разговора в ее планы не входит, шагнула в душновато-теплый воздух конюшни. Судя по шагам, конюх удалялся в сторону своего дома. Теперь предстояло найти подходящего скакуна, резвого, но послушного. Буйный, чего доброго, сбросит мальчишку. Она помнила приблизительно, в каком стойле стоит Добрый — покладистый гнедой конь. В темноте торопливые руки никак не могли нащупать засов. Наконец, вот он — холодный металл петель, плохо обтесанное занозистое дерево перекладины. Привыкшие к темноте глаза различили силуэт мирно спящей лошади. Аня пошлепала коня по шее. Животное всхрапнуло, спросонья неуклюже переступило с ноги на ногу, ткнулось влажной мордой в щеку женщины. Аня погладила гриву: — Пойдем, мой хороший, пойдем, нужна твоя помощь. Поняв, что не взяла сбрую, она, чертыхнувшись, пошла к выходу: у двери должно быть все необходимое. Добрый покорно пошел следом. Еще некоторое время рылась на полках, отыскивая уздечку, недоуздок, повод. Не убежал бы малец, пока она возится. Да еще осаждали мысли нехорошие: «Что за беда нависла над Натальей на этот раз. Не пришлось бы поплатиться за помощь. Но не отказывать же ей в такой час…» Дружелюбный жеребец громко сопел, прядал ушами и вертел головой, норовя уклонится от рук, закладывающих в его рот удила, но смирился и позволил себя взнуздать. Поглаживая мохнатую морду, Аня повела коня вдоль бревенчатой стены конюшни, завернула за угол — никого. «Неужели не дождался», — подумала она, оглядываясь по сторонам. — Мальчик, — позвала она тихо, и заметила, как от дальнего угла стоявшего поблизости домика садовника отделилась тонкая тень. Парнишка бесшумно подбежал к ней. В эту минуту где-то в отдалении послышался стук колес по булыжной мостовой. Аня напряженно прислушалась. Звук приближался. — Иди вдоль ограды в конец двора, там увидишь калитку, от нее тропа к реке. Говоришь, барина предупредить надо? Так он же в Москве! — А мы прошлым летом с господами ездили, я дорогу-то и припомнил. Доеду! — бодро ответил гонец. Цоконье копыт, сопровождаемое стуком колес, затихло. Клацнуло железное кольцо ворот. Через тишину, наполненную шорохом встревоженной листвы, огибая толстые стены дома Бестужевых, донесся натужный мужской голос. Расстояние и помехи исказили звук, и слова было не разобрать. — О, господи! — прошептала Аня, приложив руку к груди. — Беги скорее, храни тебя бог! — обратилась она к мальчишке и спешно направилась к черному входу дома. Зайдя внутрь, Аня остановилась у входа в коридор, ведущего в спальную часть дома. На крыльце послышались тяжелые шаги, и она обернулась к высоким, массивным парадным дверям. Едва различимая в прозрачной темноте, щель между створками приковала взгляд широко раскрытых глаз. Шаги все ближе — чаще пульс. Пауза. Тонкая вертикальная полоса серого света возникла и стремительно превратилась в широкий прямоугольник с черной мужской фигурой.

* * *

В Тайной канцелярии в эту ночь кипела работа. После первого допроса Ивану Лопухину дали пару часов на то, чтобы, посидев в тюремной камере, он получше прочувствовал тяжесть своего положения, и снова представили пред строгими следователями. — Что можешь добавить по тому, о чем спрашиваем был? — Что знал, в том ранее признался… — С кем еще подобные канальские разговоры велись?! Иван втянул голову в плечи от гневного и строгого голоса Андрея Ивановича. — Только разве… — Говори! — В бытность нашу в Москве сказывала матушка, что маркиз де Ботта говорил, содержится-де принцесса канальски… — Что еще? — Были у нас тогда графиня Анна Гавриловна с дочерью Настасьей… — голос Ивана сорвался на хрип. — Что говорила на то графиня Бестужева? — Когда матушка пересказывала слова маркиза, что он-де не успокоится, пока не поможет принцессе, — видя презрительно-нетерпеливые выражения лиц следователей, все более торопливо продолжал арестант, — на то говорила графиня: «Где де Ботта это сделать? — а потом добавила: А может статься». — Отец твой при том был? — Отца не было, — Иван крутнул головой. — Кто в компании матери твоей бывает? — Ездят к матушке Михайло Петрович Бестужев с женою. — Судьи переглянулись, по лицу Лестока скользнула довольная усмешка. — Софья Лилиенфельд с мужем… — От оных какие предательские разговоры слышал? — От них ничего… — Иван сглотнул, — не слышал. Лопухина отправили в камеру. А из ведомства розыскного помчались черные кареты в дома Натальи Лопухиной, Анны Бестужевой, ко двору за их дочерьми да нарочные в Москву с указами камергеру Александру Ивановичу Шувалову и генерал-губернатору Александру Борисовичу Бутурлину. Первому об аресте и содержании под караулом Степана Васильевича Лопухина, а вместе с ним князя Путятина и Аргамакова, второму — о содействии в оном.