Гроза

Лопухина, как в тумане, шла по темному коридору. Первое ощущение оглушенности прошло, осталась давящая боль в груди. Ее ребенка... пытали. Может быть, не один раз. Как она могла жить: спать, есть, думать о будущем, когда его мучили? "Страшно мучили!" — думала она уже в камере. Как сердце не подсказало ей? Конечно, ночами снились кошмары, накатывали приступы отчаяния, но каждый раз она успокаивала себя. В то время как Ванечка… Обливаясь слезами, она мотала головой. Вспоминала его маленьким. Каждый раз, когда он разбивал коленку или ранил пальчик, он бежал к ней. И успокаивался у нее на руках. Он верил: мама всегда поможет, вылечит. А сейчас? Чем она может помочь? Как ему помочь?! Она металась по камере. «Им нужен заговор, это совершенно ясно. Может, выдумать для них его и «признаться»? Добром уже, все одно, не кончится. Пусть хоть быстрее завершится. Иначе, кто знает, сколько еще они будут добиваться этого «признания». А приговор? Да, наплевать им будет: признались мы или нет. Обратной дороги нет, они не отступятся. Значит лучше — раньше. К чему мучения? Но заговор… Что значит признаться? Это значит — рассказать, что и как замышляли. Я могла бы что-либо сделать сама? К Елизавете мне хода нет... То есть выдумать сообщников, впутать других людей. Кого принести в жертву лишь бы избавить Ванечку от мучений? Да кого угодно! — в отчаяниии она скрипела зубами. — Но кого именно? — проплывали лица друзей и знакомых. — Сынок!.. Если бы я могла умереть и освободить тебя тем самым, не раздумывала бы. Но подставить других... Выбрать кого-то, чтобы оговорить? На заклание?» — она была готова! Но не могла. Падала на колени, обращая взор к зарешеченному, мрачному, серому небу. Не шла молитва. Выла волчицей. Ползала. Раздавленной змеей извивалась на каменном полу. Вскакивала, как безумная, кидалась к двери. Воображение рисовало сцены спасения. Она стучит в дверь, кричит. Пока не придет охранник, пока не откроет. Потом бросается ему в лицо, бьет, кусает, отталкивает и бежит… Нет, надо еще взять ключи. Да, выхватывает у него из-за пояса ключи и бежит, отворяя все камеры. В одной из них ее сын! И с ним к выходу, на волю! Куда глаза глядят! Следом гонятся — не догонят! Как же… Нет. Лучше упасть на колени перед охранником, молить, чтобы вывел тайно. Обещать… Что обещать?! Нет! Она соблазнит охранника! А когда он уснет… И еще много вариантов в том же духе. Но рвала на себе волосы, съезжая по стене. Все нереально. Нереально! Невозможно! Подтянув к груди колени, рыдала. Кричала, запрокинув голову. Уходилась Наталья Федоровна не скоро. Только когда адская головная боль истощила последние силы. Потом долго корчилась в приступе рвоты над смердящей отхожей кадкой. Не только пустой желудок, но и кишечник, казалось, готовы были вывернуться наизнанку, пока не извергли из себя остатки, съеденной накануне пищи. Потом, свернувшись калачом, лежала на скамье, то тупо глядя в стену, то заходясь плачем, от которого голову, будто бы зажатую в холодные тиски, распирало так, что возникало чувство разделения ее на черепки. «Наверное, в голове что-то лопнуло, и я скоро умру. И хорошо», — подумала Наталья, но только заснула тяжелым, бредовым сном.

* * *

Проснувшись, Наташа не могла вспомнить ни одну из тех бессвязных мрачных сцен, которые бессмысленным калейдоскопом наполняли ее сон. Головная боль не утихла, снова тошнило. Вокруг нее происходило нечто. Нечто мистическое. Стены то растягивались, то сжимались, как в кривом зеркале, каменная кладка, то и дело, расползалась в уродливые, ухмыляющиеся гримасы. Что-то похожее когда-то уже было. Скамья, на которой она лежала, раскачивалась, как лодка на волнах. Все тесное, горячее пространство вокруг было наполнено какими-то звуками: гулом, воем, стонами. «Кого-то пытают? Ваня!» — Она попыталась встать, но лодка дернулась и опрокинулась. И Наташа начала медленно погружаться в расплывшийся вязко-жидкий пол. «Как это может быть? Какая разница». Сколько длилось погружение в дурнопахнущую каменную жижу, сложно сказать. Было оно неравномерным, то задерживалась она на одном уровне, то падала вниз, то кружилась на месте, была то головой кверху, то ногами. Иногда возникали голоса. Что говорили, не разобрать. Не отступало постоянное ощущение душной облепленности. Вдруг чья-то рука коснулась ее лба, взяла за запястье. Наташа открыла глаза. Странно, но вокруг стало светлее. Разве после погружения в землю не должно быть наоборот. Все, по-прежнему, плыло и кружилось. Фигуры людей. Или только мерещатся: смазанные, кривые? Чей-то голос сверху (или снизу?) произнес: — Нервная горячка, — и завыл, растянулся, исчез. И свет исчез. Остались только красные пятна. Кровь, везде кровь. Наташа попыталась заплакать, но, опускаясь вниз, так и не поняла, получилось у нее это или нет. Она еще несколько раз пыталась осмотреться вокруг, но менялась только освещенность, никакой четкости, ясности не добавлялось. Пока не проснулась она в своей детской кровати. На белой кружевной постели лежали яркие пятна солнечного света. На шее компресс. У нее ангина. Конечно! Это от высокой температуры она бредила. А теперь уже почти выздоровела. Вся светящаяся в лучах солнца, подошла мать. Погладила дочку по волосам. «Просыпайся, доченька, пора», — жалостливо сказала она по-немецки и заплакала. «Почему ты плачешь, мама? — спросила Наташа, также по-немецки, — мне ведь уже хорошо. И не сплю я», — с удивлением добавила она. Но матери в комнате уже не было. — Просыпайся, — потребовал голос, не мамин, и, вообще, не женский. Но это и не голос отца. Да, и не девочка она уже. Она замужем, у нее у самой дети. «Ваня!» — Остро пронзило грудь. Наталья открыла глаза. Над ней высилась фигура Лестока. «Значит, не бред», — сдерживая вопль отчаяния, Наталья опустила веки. Но забытье не возвращалось. Насколько оно, мрачное, душное, зловонное, было все же лучше действительности. — Вот и хорошо, — твердо произнес Лесток. — Следите за ней теперь, чтоб ела и пила, как положено. А главное — беситься не позволяйте. Судя по шагам и хлопанью двери, он удалился. Наталья Федоровна хотела бы, никогда больше не очнуться, не видеть свет, опостылевших лиц. Как хорошо просто забыться, раз уже ничего не изменить. Но она не могла перестать думать о сыне. Ни на минуту терзающие, неотступные мысли и видения не оставляли. — Есть пора, просыпайтесь, — равнодушно сказал караульный. Наталья не пошевелилась. Тюремщик нетерпеливо потряс ее за плечо и повторил требование. — Я не хочу, — помолчав, ответила узница. — Что значит — «не хочу»! — В его голосе появилось раздражение. — Велено, чтобы ела по часам. Самое время. Так что, давайте-ка! Он еще какое-то время пытался ее убедить, говорил, что нечего привередничать. Мол, только хуже себе сделает. И каша, вон какая, хорошая, даже с маслом и сахаром! Другие заключенные и мечтать не могут. Что там заключенные? Караульные такое не каждый день едят. Наконец, потеряв всякое терпение, он заорал, что, раз не хочет она по-хорошему, он накормит ее силой, и попытался впихнуть ей в рот ложку с кашей. Но, поскольку рта подопечная не раскрыла, каша вылилась на щеку. Наташа отерла ее рукавом и отвернулась. — Так, значит! Ну, сейчас я принесу воронку и накормлю, как гуся! — Он, в ярости топая сапогами, пошел к двери. Наталья слышала, как со скрипом та закрылась, зазвенели ключи. Но запереть камеру охранник не успел. Кто-то заговорил с ним. — Да, жрать не хочет! — гневно ответил караульный. — Не знаешь, где воронку взять? Опять неразборчивый второй голос и снова первый: — Такую, как гусей, наталкивают. Второй, отвечая первому, открыл дверь, и Наталья расслышала конец фразы: -…сам попробую. — Наталья Федоровна, — позвал другой охранник. Голос был добрым, вежливым. Но вступать в разговор, а, тем более, есть, все равно, не хотелось. Наташа никак не отреагировала. — Наталья Федоровна, это я Саша… Зуев. Помните? — шепотом снова позвал ее караульный. «Саша? Какой Саша? А, тот милый молодой офицер», — не сразу сообразила Лопухина. Она обернулась и посмотрела майору в лицо. Он улыбнулся. — Вот, слава богу, — сказал он. — Давайте покушаем. Наташа покачала головой. — Пожалуйста, пожалейте, хотя бы меня… — настаивал Саша, но не успел договорить. — А нас кто-нибудь жалел? Сына моего кто-нибудь жалел?! — со злостью и слезами воскликнула Наталья Федоровна. Майор, вздохнув, помолчал. — Я понимаю вас, — сказал он и, перехватив гневный взгляд, поспешил заверить: — Да, я могу вас понять, поверьте. У меня отец проходил по делу Волынского, — добавил он после короткой паузы, — и хоть в дружбе с министром и не был, всего лишь перекинулся когда-то с ним парой слов, а расправы не избежал… Но я сейчас не об этом… — А муж мой избежал, — неожиданно сказала Лопухина задумчиво, — хоть и продолжал у него бывать, когда уже все отвернулись. Понимал, надвигается буря, но не оставил. Дружба, говорил, не на время, а навсегда. — Закусила губу. — Он тоже здесь? — скорее утвердительно сказала, чем спросила. Саша кивнул. — Так вот, я о чем хотел сказать. Не сочтите за бессердечие, но я, все же, попрошу вас поесть. Голоданием вы сыну не поможете, а меня под монастырь подведете. Потому что кормить вас, как гуся, я не смогу… и не позволю. И размыслите, разве лучше будет вашим близким от того, что вы себя голодом заморите? Нет, нет, не перебивайте. Я хочу сказать, что следствие рано или поздно закончится, и тогда вам будет важно, чтобы вы все остались живы. Наташа страдальчески оглянулась вокруг: та же камера, но лежит она не на голой скамье, а на бугристом матраце, по-видимому, с соломой внутри, и такая же подушка под головой, да наброшено сверху тонкое, колючее шерстяное одеяло. Рядом со скамьей стул, и на нем пузырек с какой-то микстурой и миска каши. «Какая забота», — горько усмехнулась она про себя. — Хорошо я буду есть, но и вы не сочтите за дерзость мою просьбу… — Саша внимательно смотрел ей в глаза, лицо его не выражало протеста. — Я хочу знать, что происходит с моим сыном и мужем, — быстро и твердо сказала Наталья. — Иначе я просто не смогу есть. Офицер покрутил головой, глядя себе под ноги, потер лоб, снова обратил глаза к узнице. — Пусть будет так. Это запрещено, и, если кому-то станет о том известно, мне не сносить головы, но я надеюсь на ваше благородство. Наталья, приподнявшись на локте, схватила его за рукав. — Сашенька, я клянусь, что никогда и никто не узнает… и… дайте мне слово офицера, что не станете меня обманывать, — сказала она жарким шепотом, — какой бы… горькой не была правда. Он был серьезен: — Хорошо, я даю слово, хотя в этом и нет необходимости: не люблю лгать. Наталья изучающе вглядывалась в его глаза. Такое рассматривание вызывает чувство неловкости у любого человека и противоречит правилам этикета. Саша улыбнулся несколько смущенно, но взгляда не отвел. — Ну, как, можно мне верить? Надписи «лгун» на моем лице нет? Наташа, словно очнувшись, поспешно отвернулась. — Да, извините, я задумалась… — растерянно произнесла она. Спустив ноги со скамьи, женщина села. Вид ее был жалок: волосы растрепаны, грустный взгляд больших глаз, окруженных нездоровой чернотой, измятая, грязная одежда. Сашу вдруг захлестнуло чувство стыда, непонятно за что. Стараясь отогнать наваждение и скрыть его от узницы, он напомнил, что пора есть кашу. Договор был заключен. Наташа, кивнув, взяла чашку.

* * *

Казематы Тайной канцелярии — каменные мешки в подземельях Петропавловской крепости. Даже в камерах, примыкающих к наружной стене и имеющих узкие окошки под потолком, заключенные сходили с ума от давящей тесноты помещения, от пустоты времени, когда отравленные отсутствием смысла или хоть каких-то перемен минуты и часы были равны по длительности, а дни и ночи сливались в единую бесформенную глыбу. Единственным средством, позволяющим сохранить человеческое лицо, могло стать упорядочение скудной жизни. Как можно упорядочить пустоту? На этот вопрос графиня Бестужева дала ответ в первый же день заточения. Решение простое: нужно придумать себе, как можно, больше занятий. Это нелегко, когда нет ни книг, ни бумаги с пером, ни рукоделия. Но кое-что все-таки есть. Есть кадка с водой — можно умываться, мыть руки. Есть гребень и заколки для волос — можно делать прическу. Есть два метра пола и нары — можно делать гимнастику. В конце концов, есть стены — на них, если станет невмоготу, можно что-нибудь нацарапать. Важно помнить — каждое дело драгоценно, и выполнять его медленно, тщательно, извлекая все скрытое в нем удовольствие. Но главное в другом. Может быть, кто-то и думает, что у нее — узницы — отняли почти все. Однако с ней ее душа, вобравшая и впитавшая в себя весь мир, когда-либо видимый. Когда-нибудь — вскорости или нет — перестанет существовать, истлеет и станет прахом ее тело, но не может исчезнуть душа, как не может быть остановлена мысль. Человек мыслит всегда: наяву, во сне, в беспамятстве. Анна Гавриловна тяжело переносила беременности, все четыре. И ей часто случалось впадать в обморок. Но и тогда мысль не прекращалась — она это чувствовала, хоть и не могла ничего припомнить. Возможно, там мелькали только образы, не облеченные в слова. Но они были. Сомнений нет, душа ее останется и после смерти. Вот только останется ли она обособленной или сольется в единое облако с другими? Ведь это тело — земная оболочка — стремится к обособлению, делит все на свое и чужое. Душа же ищет понимания, гармонии, единства. А может быть, души людей, завершивших земной путь, объединяются с Создателем? Тогда станут понятными все перипетии бытия, в том числе, и земного. Какой разной была до сих пор ее жизнь. Много счастья: родиться в знатной семье у любящих родителей, выйти замуж за яркого, сильного Пашу Ягужинского, родить детей. И горя немало. Потери близких, отнятых смертью и политикой. И сколько суеты: стремление к радости, благополучию. В этом стремлении, не преступила ли она черту, за которую заступать нельзя. Взять хоть их брак с Пашей. Он начал оказывать ей знаки внимания, еще не развенчавшись с первой женой. Несчастная Анечка Хитрово. Не ее вина в том, что стала она безумна. Ухаживания Павла Анна Гавриловна отвергла, но мотивировала это тем, что он женат. Понимала ли она, что подталкивает его к разводу? Положа руку на сердце — да! И более того, что лукавить самой себе, желала этого. Желала счастья себе, ценой страданий другой, и без того несчастной женщины. Не за этот ли грех, запоздало наказывает ее судьба? Впрочем, разве остался бы Паша рядом с первой женой, если бы она — Анна Головкина — лишила его всякой надежды на взаимность? Вряд ли. Тогда в чем ее вина? Только в ожидании счастья? Но разве господь не завещал людям быть счастливыми? И не стала ли она благом для той же Аннушки Хитрово, заменив ее детям мать? Со вторым браком тоже не все гладко. Как ни крути, а обратила она внимание на Мишу Бестужева, давно робко влюбленного в нее, только с мыслью об облегчении участи братишки. Думала, пофлиртует, добудет помилование для брата и легонько отвадит Михайлу Петровича от себя. И ведь ни разу совесть не встрепенулась от такой игры с чужими чувствами. К счастью для Бестужева и для самой Анны Гавриловны, робкая нежность Михаила Петровича разбудила в ее сердце огонек, угасший со смертью Паши. И снова улыбалось солнце, и музыка играла в душе. Недолго. Теперь бы не утащить его, милого, доброго, за собой в разверзшуюся под ногами пропасть. Что до нее, то к чему роптать на судьбу. Судьба была к ней добра и одаривала часто, когда сама она подарков и не ждала. Может быть, и в будущем еще будут светлые дни. В народе говорят, все что ни случается — к лучшему, ведь не исповедимы пути господни. Такие мысли занимали и утешали Аню, и будущее уже не казалось беспросветным.