love is evil

Осень — это изумительная красота ярких красок и мерзкая гниль воедино, мокрая и серая из-за скопления дождевых туч рутина и захватывающий дух листопад (на самом деле всё, что кончается на частицу «пад», — снегопад, водопад, звездопад, — как правило, действительно восхищает и заставляет раскрыть в восторге свой рот). Донхёк оттого это время года и любит. Несмотря на весь нарастающий повсюду холод, слякоть и грязь, листья приятно и успокаивающе шуршат под ногами, а в лужах отчётливо отражаются пушистые облака и даже начинают казаться какими-то менее далёкими. Джемин, в отличие от своего друга, лучшего и самого близкого, на всю эту непогоду скорее мандит, зарываясь своим лицом в тонкий тряпичный шарф, и хмурится из-за очередных капель дождя, всё равно умудряющихся попасть ему на кончик носа или прямо в самый глаз. — Ну ты и лох, — незлобно подкалывает младшего Донхёк, а тот на него сразу же фыркает, несильно толкает в плечо и продолжает плестись где-то под боком, лишь периодически прерывая возобновившееся молчание шмыганьем носа и, кажется, действительно расстраиваясь из-за того, что начищенные до блеска утром ботинки снова все в грязи. У Джемина есть такой странный и очень дотошный пунктик на чистоту: всё в его жизни должно быть полностью организованным (в определённом порядке и абсолютно под строгим контролем), а внешний вид всегда обязан быть всецело опрятным. Тот ещё отчаянно пытается вбить то же и в голову Донхёка, который, как правило, ходит в университет в помятой рубашке и иногда даже надевает свою футболку задом-наперёд, но выходит это обычно безрезультатно. — Ты безнадёжен, — осуждающе заключает Джемин, оценивая очередной домашний прикид своего друга, привычно хмурит брови и качает недовольно головой, потому что Донхёк выглядит сейчас таким идиотом, но всё-таки очаровательным и безумно родным. — Мне, правда, жаль твоего будущего парня. В этот момент тот вырезает нелицеприятное и совершенно не вызывающее никакого аппетита пятнышко на яблоке и воображает себя, кажется, каким-то искусным хирургом, якобы проводит очень сложную операцию или что-то вроде того — наверное, это влияние всяких сериалов на медицинскую тематику по типу доктора Хауса или чего-то наподобие. Джемин, как правило, довольно часто проводит своё свободное время данным образом — после длинного учебного дня, уставший, приятно разваливаясь на диване в общей гостиной; однако сегодня тот отчего-то отдаёт своё предпочтение другой телепередаче — какому-то кулинарному шоу. Вероятно, из-за своей страсти готовить и видеть на донхёковском лице чертовски заразительную солнечную улыбку во время очередной их сытной трапезы. Путь к его сердцу определённо лежит через желудок. Джемин постоянно утверждает об этом, а Донхёк, в свой черёд, лыбится только сильнее и набивает обе щеки приготовленной младшим едой. Возможно, именно поэтому он может с лёгкостью говорить о том буквально часами — долгими и увлекательными (его лучший друг — действительно лучший); особенно — когда для подобных рассказов неожиданно появляется очаровательная причина: в какой-то момент его жизни, несмотря на всю промозглую холодную осень, казалось бы, совсем не в сезон, вдруг возникает по-настоящему волшебный человек и начинает в Донхёке рассаживать пионы, пышные и нежно-розового оттенка цветы. Знакомство с Ренджуном, с тем самым загадочным садовником, первое время оказывается похоже на какую-то лихорадочную простуду: тот слишком внезапно врывается во все его будние дни (и не будние тоже), ворошит абсолютно все мысли своими широкими, тёплыми, ободряющими улыбками, от которых скулы начинают болезненно ныть прежде всего у Донхёка, и вызывает в грудной клетке жар своим постоянным присутствием — практически удушающий и совсем не привычный. У Ренджуна определённо находится какая-то невероятная особенность с лёгкостью разрушать все стены, которые он упорно строил на протяжении нескольких лет, чтобы ни с кем, помимо проверенного временем Джемина, слишком сильно не сближаться и не обжигаться впоследствии; а затем — буквально через неделю — парень вызывает у него острое желание назвать того своим другом и обхватить руками, прижимая к груди. Просто так. Из необъяснимой внутренней потребности. — Так. В следующий раз фильм на просмотр выбираю лучше я, — широко зевая, проговаривает Ренджун и укладывает свою голову на донхёковское широкое плечо. Обхватывает его руку своими, прижимается всем телом к тёплому боку и сонно прикрывает глаза. С их первого знакомства проходит, наверное, уже где-то два месяца или, быть может, чуть больше, а Ренджун постоянно ведёт себя со младшим так, словно ничего первоначального между ними и не было — ни тихого вопросительного рядом с тобою свободно, ни неловкого а у тебя случайно не найдётся лишней ручки и листка, ни последующего — где-то через пару минут — удивлённого ой, потому что парень каким-то образом умудряется сломать его шариковую ручку и следом обещает обязательно купить новую на выходных (делает это тот по итогу именно с Донхёком). — Слушай, может, ты останешься у нас? — не сразу интересуется Ли у старшего и, не получая никакого ответа со стороны, поворачивает к тому свою голову. Натыкается на сопящую очаровательную моську, не сдерживает из-за этого лёгкой улыбки и тут же достаёт из кармана свой мобильный телефон. Вроде бы есть такое поверье, что спящих людей фотографировать запрещено, но он не придаёт тому никакого значения и всё-таки включает фронтальную камеру. Щелчок — и момент стекающей из уголка чужого рта пузыристой слюны оказывается запечатлён на будущие издевательства и возможный шантаж. — Один ноль. Донхёк довольно усмехается, откидывает свой андроид на край дивана и выключает следом телевизор, задумчиво решая, куда по итогу устроить Ренджуна: у себя в комнате на кровати или всё-таки здесь, в общей гостиной на непредназначенном для сна диване. Из-за последнего он выбирает именно первое и поднимает старшего на руки, невольно усмехаясь его сладкому причмокиванию. Аккуратно укладывает на свою ещё с утра не застеленную постель, накрывает плотным одеялом и ещё несколько минут остаётся сидеть на краю кровати, в полумраке наблюдая за ренджуновой умиротворённостью — как вздымается чужая грудь, обнажённые участки которой Донхёк оглаживает своим внимательным взглядом, как тихо звучит сладкое сопение со стороны, ритмичное и такое спокойное, и как двигаются почти что незаметно чуть приоткрытые губы, к которым ему безумно сильно хочется наклониться и почувствовать их тепло на своих. — Он уснул? — внезапно звучит изо спины джеминов шёпот, отчего Донхёк резко поднимается с постели, словно пойманный за каким-то запретным занятием, кратко кивает и торопливо выходит из комнаты, практически бесшумно прикрывая за собой тугую дверь. — Я даже не услышал, как ты вернулся. — Да я только что. Просто не увидел вас в гостиной и решил проверить, не забыл ли ты в ней выключить свет, — придирчивый к подобным мелочам, как экономия электричества, Джемин открывает полностью набитый едой и различными напитками холодильник и начинает тут же с любопытством шариться в том. — Будешь пиво? — Спрашиваешь ещё, — с ухмылкой подмечает Донхёк, усаживается поверх кухонного стола и наблюдает за тем, как друг достаёт сначала две банки пива, а потом и купленные сэндвичи. — Я думал, вы с Джено зайдёте куда-нибудь поесть. — Не, у него возник какой-то очередной бзик: теперь он у нас сидит на специальной диете для качков, — уже с набитым ртом проговаривает Джемин, открывает своё пиво и нисколько не удивляется, когда Донхёк, проделывая всё то же самое, умудряется пролить содержимое алюминиевой банки на стол. Лишь закатывает свои глаза и уже молчаливо — без всяких лишних упрёков — прожёвывает свою булку, пока он, в свой черёд, сначала чертыхается на собственную криворукость, а после всё же приступает к поглощению холодной жидкости. — Даже не верится, что вы когда-то встречались друг с другом, — зачем-то поднимает не самую приятную для Джемина тему Донхёк и протяжённо выдыхает через нос, своим молчаливым взглядом добавляя искреннее прости. У него как-то случайно вырвалось. — Я уже почти забыл об этом времени, — монотонно и будто действительно незаинтересованно подмечает тот следом и откусывает новый кусок от своего сэндвича. — А у тебя как продвигается с Ренджуном? — В смысле? — Донхёк, даже не делай вид, что он тебе не нравится. Я же это вижу. — Мы просто друзья, — отрицает он, тем не менее, упрямо, практически сразу же хмурит брови и невольно отводит свой взгляд куда-то в сторону. Джемин, естественно, оказывается прав, но ему почему-то не хочется признавать подобное вслух. Нет никакого смысла усложнять их и так чертовски уютные отношения и впутывать в них какие-то лишние, неправильные чувства. — Тогда ты не против, если я приглашу его на свидание? — Джемин предательски ударяет под дых и смотрит на него настолько серьёзно, словно и впрямь не шутит и не пытается таким образом выбить из Донхёка признание. — Ну, я с удовольствием посмотрю на то, как он тебя пошлёт, — Донхёк старательно переводит всё в шутку, но в то же время даже не срывается ни на улыбку, ни, тем более, на краткий смешок. Происходящая ситуация выбивает из его грудной клетки весь воздух и оставляет в той лишь неприятный осадок в виде раздражённого и хриплого ладно, я пошёл спать. Джемин вообще-то человек действительно хороший, но иногда даже он бывает полным козлом, — и происходит подобное отнюдь не впервые (так случалось ещё и с Джено, с которым прежде познакомился именно он). Потому ему бы стоило из себя всё это наконец-таки выплеснуть — наорать, наехать и банально поставить своего друга на место (ему неприятно видеть, как всё его постепенно становится и джеминовым тоже), но Донхёк всё же не находит для этого какой-либо должной смелости. Отлично понимает, что как-то уж совсем не справедливо, что в общении с людьми, окружающими его день ото дня, неблизкими и практически незнакомыми, он только и делает, что получает нечто хорошее, а в отношении с друзьями постоянно слишком многое отдаёт и берёт на себя, и в то же время ничего не пытается сделать против. Почему-то с лёгкостью позволяет пользоваться собой — как Джемину, так и Ренджуну тоже. На следующее утро последний с радостью отзывается на чужое внезапное предложение сходить в парк развлечений и улыбается, как самый счастливый ребёнок. Тут же оборачивается к Донхёку, судя по всему ожидая от него такой же реакции, — и он действительно насильно растягивает свои губы в улыбке, хлопает Ренджуна по острому плечу и желает обоим друзьям хорошо провести вместе время, пока все его внутренности болезненно скручиваются от невольной обиды. — А ты с нами не пойдёшь? — удивлённо интересуется тот и незатейливо обводит своими пальцами какие-то узоры на его футболке, словно лезвием — по коже. — Нет. Я уже договорился встретиться с Марком, — нагло врёт Донхёк и снова натянуто улыбается, уже совсем не понимая, как продолжать им спокойно общение, если в фундамент их дружбы он впервые решает добавить тонкий слой лжи. Тонкий — это лишь поначалу (он, к сожалению, и впрямь слишком хорошо осознаёт данный факт). Все отношения, как правило, — и дружеские, и любовные (в принципе, всевозможные), — это не только приятное времяпрепровождение вдвоём под смех и улыбки на фоне; это не просто совместные бестолковые занятия, как тот же просмотр заурядных фильмов или сериалов; это не только ночные звонки, потому что кому-то из двоих одиноко или же скучно без чужого присутствия рядом, не сообщения, вызывающие привычную боль в скулах и не чувства — тем более; это не просто радость, почти что бесконечная и совершенно необъятная, не совместные будние дни и, быть может, и выходные тоже. Отношения с кем-либо — с Джемином, с Ренджуном, да даже с тем же Джено или Марком — это прежде всего усердная работа над собой, контроль своих желаний, действий и каких-то важных поступков, ответственность, взаимопонимание, многочисленные усилия и отдача-отдача-отдача. Ренджун всего этого, несомненно, заслуживает, и потому Донхёк отчаянно всё терпит, не поддаваясь соблазну опустить свои руки. Похвально сдерживает себя, когда оба друга в конце концов возвращаются с аттракционов, сладкие и липкие из-за сахарной ваты, и неожиданно — ох уж этот чёртов харизматичный Джемин — целуются у входной двери, кратко и со смехом, даже не замечая его присутствия в глуби помещения. — Ого. Так вы, что, теперь вместе? — озадаченно интересуется Донхёк, пока его сердце пропускает в грудной клетке удар, и непроизвольно сводит брови друг к другу, потому что Ренджун, заметно смущаясь, отводит свой взгляд куда-то в пол и сжимает джеминову ладонь в своей чуть сильнее. Тот, кажется, впервые полагается совсем не на него. — И мы рады видеть тебя, спасибо, — издевательски и с намёком прекрати быть занудой и соберись дерзит следом Джемин, помогает старшему стянуть с себя куртку и откровенно с тем воркует. Прямо у него на глазах. Донхёк по итогу ощущает себя третьим лишним. Потому молча уходит в свою комнату, непроизвольно захлопывая за собой дверь, тут же валится на кровать, утыкаясь в свой телефон, и размышляет, бессмысленно листая ленты своих соц. сетей. Не понимает, как всё это теперь пережить — долгие ночи, дни, мысли, глупые чувства (особенно их) — и просто начинает представлять, как ставит на всём жирную точку, хотя в результате всё равно не находит в себе нужной решимости. Все последующие дни отвечает Ренджуну на звонки, по его же просьбе рассказывает обо всём Джемином любимом — о цветах, о еде, о напитках, о запахах — и горько усмехается, когда тот на его внезапное предложение сходить куда-нибудь вместе погулять после пар всё же отказывается, потому что якобы занят (вероятно, присутствием На). Несправедливо. Уже который вечер приходится нелепо искать какой-нибудь веский повод для ссоры, чтобы сжечь наконец-то мосты, ведь Донхёк и впрямь не представляет, что ему в данной ситуации можно сделать ещё — просто терпеть у него не выходит. Он, как неудачник, в конечном счёте остаётся совершенно один, а все пионы, так толком и не начавшие в нём цвести, теперь только лишь безысходно вянут — глупая осень неожиданно пробирается к нему под рёбра, и Донхёк с сокрушительным поражением всё же сдаётся. Уступает ноющей боли внутри и, более того, даже решает напиться. Он покупает самое дешёвое пойло — одну литровую бутылку какой-то ядрёной дряни — и пачку мальборо на возможный десерт, возвращается домой с разбитым лицом (и особенно сердцем) и нервозно мнёт свои губы, застывая у двери джеминовой комнаты, потому что из той доносится ренджунов звонкий смех и умоляющее прекрати. После — проходит дальше, сразу же следуя на балкон, достаёт из пакета бутылку и с лёгкостью открывает её. Устремляет взгляд к ночному небу, вдыхает побольше свежего воздуха и погружает в рот алкоголь, тут же обжигая своё горло. Морщится, непроизвольно вздрагивает от отвращения и в который раз понимает, что подобное — совсем не его. Донхёк выпивает действительно редко, особенно — в одиночку, но его нервы сегодня окончательно сдают. — Ты в порядке? — в какой-то момент в его мысли врывается ренджунов голос; и сначала он даже думает, что это является лишь предательская иллюзия его нетрезвого разума. Потому что… ну, а зачем теперь тому Донхёк? — Тебе плохо? — Всё нормально, — довольно сухо отвечает он, совершая очередной глоток, и понимает, что его наконец-то начинает мутить. — Настолько, что ты пьёшь тут какую-то хрень? — приподнимает в откровенном недоумении свою бровь Ренджун и выглядит, по его мнению, безумно нелепо. А ещё чертовски мило и, чёрт возьми, совсем по-родному. Донхёк так сильно, безумно и лихорадочно по тому скучает. — Это помогает, когда больно. — А тебе больно? Он поднимает взгляд на Ренджуна, укладывает свою широкую ладонь ему на макушку и взъерошивает мягкие пряди волос, зарываясь в них пальцами. Пытается сфокусировать свой взгляд только на них, но по итогу тот предательски утягивает лишь к чужим — приоткрытым и судорожно дрожащим (возможно, из-за ночного холода) — губам. — А, я, кажется, понял, — неуверенно проговаривает парень, а Донхёк в ту же секунду пропускает болезненный электрический заряд под своей грудью, потому что становится одновременно страшно и интересно. — И что? — Ты ревнуешь Джемина? — нерешительно выдвигает тот своё предположение и вызывает тем самым хриплый смешок, а после и тёплую улыбку на губах. Глупый дурак, думает Донхёк, по новой взъерошивает чужие волосы и опускает свою ладонь ниже, прижимая ту к скуле. — Да нет, вообще-то тебя, — тихо добавляет он с шумным выдохом изо рта и выпускает из лёгких абсолютно весь воздух; ему становится дурно и просто нечем дышать. Ренджун же, в свой черёд, неожиданно теряется. Поднимает к нему голову и взгляд — нерешительно и отчасти встревоженно, накрывает его холодную ладонь своей, сжимая ту пальцами, и после этого — ещё пару гулких ударов под грудью — расплывается в привычной белозубой улыбке, от которой у Донхёка тут же возникают щекотливые ощущения в районе желудка. — Дурацкий из тебя шутник, — осуждающе подмечает Ренджун и несильно бьёт его в бок, срываясь на смех, по громкости схожий со звуком битого стекла. У Донхёка одновременно что-то разбивается и внутри, осознавая, что тот, ведь, точно не глупый, чтобы понять, что всё это не шутка. Просто, видимо, никак не может увидеть в нём кого-то большего, чем просто друга. — Джемин тоже так часто говорит, — с кривой усмешкой подмечает Ли и откладывает в конце концов бутылку в сторону. — Иди в дом, а то замёрзнешь. — Не пойду, — Ренджун зачем-то упрямится, и между ними повисает тишина. Донхёк запоздало понимает, что, наверное, было бы лучше настоять на своём — объясниться нормально, но в итоге он лишь прижимается своими ладонями к металлическому ограждению балкона, скользит внимательным взглядом по тёмному небу, усыпанному не таким уж большим количеством звёзд, и откровенно удивляется, когда парень внезапно обхватывает его своими руками со спины и прижимается щекой к лопаткам. В этот момент где-то внизу — на шесть этажей ниже — проносится гулко машина, а сверху — кажется, прямо над ними — ссорятся вечно орущие друг на друга соседи. Здесь пахнет сыростью, алкоголем и клубникой из-за Ренджуна (наверное, тот снова что-то жевал с этим вкусом), а на полу — каменное и шершавое покрытие. Стоять на том без какой-либо обуви довольно неприятно и холодно, а перила немного пошатываются, — и это значит, нужно быть осторожным. Потому Донхёк сжимает свои пальцы сильнее, вбирает в лёгкие побольше воздуха, ненароком прикрывая глаза, и ощущает, что окружающая его обстановка благодаря чужому присутствию рядом впервые оказывается столь особенной, уютной и чертовски интимной. — Что ты делаешь? — тихо интересуется он у Ренджуна и упрямо сдерживает в себе назойливое желание развернуться к тому лицом, чтобы обнять, трепетно поцеловать и изо всех сил попытаться не влюбиться сильнее. — Я греюсь, — беззаботно проговаривает старший в ответ и, судя по тону, привычно (хитро) улыбается. — Какой же ты упрямый. — Ага-аа, — довольно тянет тот, прижимаясь к Донхёку сильнее, и греет его своим горячим дыханием, словно небольшая подвижная батарея. — А Джемин тебя не ждёт? — Он уснул, — почти что невнятно шепчет Ренджун, зарывается носом в его футболку и сминает пальцами её ткань на уровне груди. Донхёк, в свой черёд, отчего-то молчит, всего-навсего довольствуясь их тёплой близостью. Внезапно понимает, каково это — действительно наслаждаться моментом, и потому совершенно не замечает, что и Ренджун в конечном счёте добавляет в фундамент их дружбы новый слой лжи: в этот момент Джемин на самом деле не спит и нетерпеливо ожидает, когда старший вернётся из туалета. — Я… — неуверенно срываясь на хриплый тон, Донхёк накрывает чужие ладони своими, широкими и несколько влажными из-за волнения, и всё же раскрывает глаза, — так сильно скучаю по тебе. — Я тоже, — ещё тише добавляет Ренджун и буквально вжимается в него всем своим телом. Тоже скучает или тоже влюблён.