Стихи на ключицах

      Он танцевал, буквально парил над землёй, каждый взмах был сродни искусству. Да, возможно, это звучит банально, но ведь я и не поэт. В отличие от него. Он был рождён, чтобы описывать своим телом другие вселенные, которые от нас так далеки. Раскрыл те страницы, что не видел никто, открыл чужие глаза и окунул людей в другую реальность. Он — мечтатель, грезит лишь о чёрных крыльях и сизом небе.       Ты украсил мои плечи стихами о нежных ангелах, что живут в чужих головах. Их крылья впиваются в меня. Кожа горит огнём. Слёзы текут по щекам, я вспоминаю, как дышать.       Он ласково целует мои мокрые веки и ресницы, но не перестаёт выжигать новые образы на ключицах. По каждой свежей строчке проводит рукой, будто пытаясь загладить вину за своё голодное творчество. А боль утихает, оставляя лишь мягкое тепло…       Безумец, истинный безумец, продолжает писать о рыжих листьях весной и о первом летнем снеге, он опять в своём мире. Всё его время было посвящено исключительно творчеству, порой мне казалось, он забывает, что я вообще есть. Перед собой он видит лишь строки своей нежной лирики, которая так мила его сердцу.       Внутри искры поднимаются к небу, и я брезгливо вчитываюсь в строки:       «Разбившись в атмосфере, Истаивают прочь».       Порой мне хочется, чтобы строфы тоже разбились на мелкие осколки. Их не собрать. Я улыбнулся. Он решил, что я просто счастлив, и был прав.       Он сочинял критичную прозу на моей шее, это было невыносимо. Сосредоточенно выжигал на мне новые сюрреалистичные образы. Ты дышишь? Я перестал тебя чувствовать, лишь холодные пальцы бегают по позвоночнику.       Он, как безумный, всё писал и писал, его светлые кудри спутались, и я запустил в его волосы пятерню, распутывая неряшливую причёску. Ты зажмурил глаза и начал мурлыкать любимую мелодию. Ты редко замечаешь мои касания.       Я лежал перед ним нагой, не скрываясь, каждый сантиметр тела он обласкал взглядом, будто раздумывая, сможет ли заполнить меня ещё больше. А больше уже некуда, я весь его, абсолютно. Я давно не принадлежу сам себе, от меня, того светлого и радостного, не осталось ничего. Лишь глупые белые линии, разделявшие строки его творений. Меня было тяжело узнать. Прежними остались тёмные глаза, в которых не разглядеть зрачка, ты всегда их любил.       Именно поэтому они остались нетронуты. Пальцы спускались с плеч, обрисовали лучевую косточку и царапнули нежную внутреннюю часть ладони.       Запястья обвивали слова:       «У тебя ненавистный мне привкус никотина. И мне это нравится».       Ты снова вгрызаешься меткой мне в плечо, а я жмурюсь от боли. Адреналин бежит по венам, а на плече расцветает чёрной краской новый шедевр. Ты так любишь смотреть на моё тело, которое стало твоим полотном. Признай, я тебе нужен так же, как и ты мне. Ведь так?       Глаза в глаза, и ты падаешь в темноту, тянешься всё ближе к моему лицу. Мой вдох встречает твой выдох, и я глотаю углекислый газ. Всё, что ты мне предложишь. Ты кусаешь мою нижнюю губу так, как я люблю, я в ответ целую тебя. Мне так плохо, что перед глазами цветные пятна.       Мы сходим с ума. Я от твоих тонких пальцев с узловатыми костяшками, ты от странных слов вдоль позвоночника:       «Я стою перед ними нагой, я шепчу им слова вослед».       Ты продолжаешь выискивать хоть пятнышко светлой кожи, но ты не находишь. Твой разочарованный вдох разрезает меня пополам. Ты видишь моё сердце? А оно есть…       Ты поворачиваешь меня к себе спиной и находишь немного места над поясницей. Я не успеваю сделать вдох, как ты вгрызаешься жарким укусом. Порой мне кажется, что ты меня когда-нибудь съешь, словно кот, нагнавший свою мышку. В такие моменты мороз бежит по коже, но быстро исчезает из-за жаркого возбуждения.       Ты перечитываешь старые метки, улыбаешься чему-то в своей голове, а я дрожу, потому что это слишком. Слишком много тебя. Твои руки скользят по бёдрам, ласково нажимая на букву «а», и я не сдерживаюсь. Выучил всего меня наизусть, но ведь я и есть твоё произведение, я стал частью тебя, а ты — частью меня. Мы не разделимы. Рука закидывает мою левую ногу на плечо, губы ласкают взъём. Твой язык скользит по моей щиколотке, будто подчёркивает:       «Душа обречённая не ждёт спасения».       И это мой приговор. Мы оба падаем, в наших головах гремит гром, он заглушает голос разума, который говорит, что так нельзя. Нет, это жить по-другому нельзя. Он видит, как я зажмурил глаза от удовольствия и зубами вгрызаюсь в запястье, нас не должны услышать. Над головой перекликаются голоса, люди веселятся, общаются. Живут обычную жизнь. Мы среди них чужие, наши чувства не вписываются в рамки их восприятия и…       Но кого это в действительности волнует? Уж точно не нас.       Ты видишь огонь в моих глазах и пересчитываешь пальцами рёбра. Они раскроены твоими фразами:       «Есть ли предел нашему сумасшествию?» Нет, мы всегда будем целоваться до опухших губ, смеяться до хрипа и рыдать в голос. Мы такие, как есть, мы обычные.       Я перестаю сдерживать себя, кричу так, что люди вокруг косятся в нашу сторону, но когда ты так на меня смотришь, то я просто забываю обо всём, кроме твоих туманных глаз. Наши руки находят друг друга, а пальцы медленно переплетаются. Я счастлив, солнце не будет ярче, чем сейчас.       Он начинает ласкать меня везде: веки, нос, щёки, губы, грудь, уши. Его шёпот забивается внутрь меня. Ты нашёл, где ещё не расписался, не оставил себя. На сердце вырезано:       «Мы разделим вечность на двоих и выпьем её до дна, как обет нашей вечной верности друг другу».       Тебе нравится витиеватый почерк на моих веках, когда я прикрываю глаза. Если я посмотрю на тебя ещё немного, то ослепну. Твои светлые глаза жадно наблюдают за выражением моего лица, как эмоции сменяют друг друга, от фантомной боли до дикого удовольствия. Я точно свихнусь.       Не в силах терпеть, я хватаюсь за твою спину, оставляя полумесяцы от ногтей. Порой мне хотелось разрисовать тебя. Сделать таким же, как я. Но это не то, что нам с тобой нужно.       Пальцы властно сжимают оба запястья так, что не пошевелиться, а правая рука ласково проводит между ног. Дрожь меж лопаток и крик вырывается из лёгких. Ты такой, что не возможно даже секунду быть прежним. Всё меняется слишком быстро.       Ты тянешь на себя мои бёдра, а над тазовой косточкой выбито:       «Всё меняется в чертогах дыма, нет пути назад».       Я не могу стонать, сорвал голос, а ты продолжаешь делать это. Сводить меня с ума своей открытостью. Ты же понимаешь, что нельзя кричать о таких вещах? Смотрю в твои шалые глаза, обрамлённые длинными девчачьими ресницами. Нет, не понимаешь. Именно поэтому все эти люди так на нас смотрят, мы сказали об этом вслух. О том, как мы безумны в своих чувствах, а так нельзя. Они привыкли вешать ярлыки и короны на тех, кого посчитают достойными. Те слова, что ты прокричал, надо читать по губам и тихо греть их в своей душе, но не так…       Последний рывок, и я перестаю беспокоиться, думать. Я на это уже не способен. Мне просто хорошо.       Моё сбитое дыхание вызывает твою широкую улыбку, ты размазываешь белые разводы по животу, перекрываешь надпись:       «Я стою перед ними нагой, выцветший, потрёпанный, усталый. Сломленный».       А я не против содрать её вместе с кожей. Это напоминание о твоей боли. Ты любил разрисовывать мои кости своим отчаянием. Тебе становилось легче — я умирал. Мы были счастливы.       Сейчас же ты не можешь простить себе то, что сделал со мной когда-то. Мне наплевать. Если эти слова свяжут нас навеки, то мне всё равно. Ты ведь тоже готов на многое ради меня. Я обхватываю ладонями твоё худое осунувшееся лицо и крепко целую.       Забудь обо всём, кроме меня.       Думай только обо мне. Не думай о тех печалях, что мы разделили вместе. Думай только о радостях, что нас ждут. Не надо так на меня смотреть, я знаю, они точно настанут, светлые дни. Они есть у каждого, чем мы хуже.       Нас не слышит мир, мы не слышим их, это ли не идиллия, полное взаимопонимание? И не важно, что чужие голоса смазаны рукой. Их нет, я верю тебе. Он смотрит на меня, как на самое прекрасное, что случалось с этим миром, но ведь ты сделал меня таким, так не ты ли самое прекрасное? Ты говоришь, что нет, почему-то смотря на руки, перемазанные чёрным цветом. Чернила.       Мне нравится, эти мрачные цветы не выглядят грязно, они и есть зарисовки вселенных, что ты изобразил на мне. Ты бы ни за что не испачкал меня словно черновик. Потому что я дорог тебе как единственный. Я храню все твои творения. Ты благодарно целуешь костяшки рук. Я обнимаю тебя ногами, крепче прижимая к себе, хочу никогда тебя не отпускать.       Между пальцами затерялось:       «Путь, что казался им таким близким, может стать длиной во всю жизнь».       И мы пройдём его, вместе переплетя руки.       Ведь мы идеальный дуэт и…       — Молодой человек, перестаньте так громко скрипеть пером, вы мешаете. — Женщина за соседним столиком, напоминавшая голодного дракона, раздражённо дробила зубами куриную ножку.       Спина, что была согнута над столом, резко выпрямилась. Перо выпало из рук.       — Простите, я не заметил, я…       Хрящ заскрипел меж зубов лишь громче.       Он взглянул на тарелку грибного супа, что давно остыл и потерял всякий вкус, на испачканные в чернилах манжеты и на закончившуюся тетрадь. Мелкий забористый почерк не оставил ни одной свободной строки. Он опять слишком глубоко погрузился в работу. Перо было вложено меж листов, а тетрадь, на обложке которой был изящный фрегат, закрыта и убрана в сторону.       Аппетита не было никакого, дождь за окном набирал силу, а перо обнимало свои возлюбленные нежные страницы.       Они будут вместе вечность…