Игра

Виоля не слышит и не слушает очередных маминых упреков. Она молча кивает на все замечания и механически извиняется. Обходит мать и целеустремленно проходит по коридору. Эмоций слишком много. Слишком. Девушка бесцеремонно входит в свою комнату и плюхается на постель, не снимая верхней одежды. Закрывает глаза. Кожей она все еще чувствует горячие прикосновения Лукавиной. Виоля помнит мягкость и настойчивость ее губ. Полчаса назад она целовалась с Оксаной Лукавиной на кровати в ее комнате. Этого просто не могло произойти с ней. Не могло. Но произошло. Ведь было же! Чувства переполняют Виолю. В теле чувствуется некий внутренний мандраж, а кожа, кажется, горит. А, может, температура? Ковид… Нет, что за глупости? Хочется с кем-то поговорить, но вместе с тем и не хочется. Эмоций слишком много. Слишком. И ведь это должно радовать. Во всех книгах, что Виоля читала, герои после первого поцелуя «летали в облаках» с блаженной улыбкой на устах. Они были счастливы. Виолетта, наверное, тоже счастлива. Но почему-то ей тяжело. Даже физически трудно вынести это любовное испытание. Чувство такое, будто… Будто произошло что-то значительное, но при этом нехорошее. В некотором роде даже развратное. Что-то, что убивает в ней ребенка. Чистое в помыслах дитя. Ради всего святого, о чем она думает? Что за бред? Какая-то любовная горячка… Если любовь, если (о чудо!) взаимная, то почему так плохо? Почему так молотит? А, может, и вправду заболела? Проверять не пойдет. Если мама увидит, что Виоля идет за градусником… Жди беды. У матери и так паранойя. Нет, если и болеть, то молча. Глупости. Она не болеет, просто перевозбуждение. Надо успокоиться. Отвлечься. Да, попробуй тут отвлекись… Это произошло. Поцелуй. Взрослый. То, о чем она втайне фантазировала, еще будучи маленькой шестилетней девочкой. То, что уже было у всех, но никогда не у нее. Наконец, это произошло с женщиной ее мечты. Что еще пару часов назад казалась недосягаемой! Надо это записать! У Виоли нет личного дневника, но по такому случаю его завести необходимо. Записать весь день в мельчайших подробностях. Каждый жест, каждое слово. Чтобы не забыть. Чтобы помнить это вечно. Но как писать, если руки дрожат? Надо переждать. — Мам? — громко зовет Виоля, прежде чем отдает себе в этом отчет. — Да? — отвечает мама откуда-то из глубины квартиры. Виоля не знает, что сказать. Хотела попросить маму посмотреть с ней какой-нибудь фильм, но, только собравшись озвучить эту просьбу, девушка поняла, что пока что не хочет уходить в другой мир, мир без Оксаны. Пока что надо помучиться здесь. Дать себе еще раз осмыслить произошедшее. Слишком много эмоций. Слишком. *** Шесть с половиной часов назад Виоля так же лежала на кровати и гипнотизировала взглядом баночку из-под Пепси, стоящую на краешке стола. Банка опустела еще четыре дня назад, но Виоля ее почему-то не выкидывала. Словно этот бесполезный мусор, пока находится в ее комнате, приносит толику той радости, что она пережила совсем недавно. Газировку ей купила Ксю. Мама ни за что бы не позволила дочери травить желудок такой гадостью, но девушка у нее и не спрашивала. Когда Лукавина безвозмездно вручила ей синюю алюминиевую баночку, последнее, о чем могла думать Виоля — здоровье желудка. С Оксаной хотелось вкусить все, до дна испить все горести и радости жизни. И Виоля, пусть неуверенно, но вкушала. Позже, приходя домой, она чувствовала себя опустошенной. Гадкое, противное чувство. Но какое оно имело значение, если это опустошение исчезало в тот же миг, как Виолетта вновь встречала Лукавину? С ней все неправильное казалось единственно верным. Шла середина апреля. Надежда на то, что карантин скоро кончится, таяла, прямо как снег за окном. Три недели назад мир словно сошел с ума. Улицы опустели, но зато в магазинах толпилось столько народу, сколько не бывает и в Новый Год. Многие в горнолыжных костюмах, масках, очках и перчатках. Виоле было смешно смотреть на этот цирк. В конце концов, в их городе, да что там — в области не было ни одного зараженного. Мама сильно паниковала. С каждым днем все интенсивнее. Она протирала спиртом каждую дверную ручку, скупала годовой запас медицинских масок и боялась выйти на улицу. Недавно еще мама упорно тянула Виолю гулять в лес ни свет ни заря. Теперь не гуляют и по лесу. Нельзя, говорят. Виолетта даже успела соскучиться по этим прогулкам. Теперь они вообще никуда не ходят. Сидят дома и смотрят сериалы. Мама купила какой-то невкусный сыр. По вкусу он напоминает мыло. Они едят его с макаронами. Дни превратились в угнетающую домашнюю рутину. Хорошо, что у них есть Ирма. Собака — самый главный предлог, чтобы пойти прогуляться. Несмотря на то, что Ирма — лабрадор в годах, она все еще не прочь побегать и попрыгать на улице. Мама неохотно, но отпускает Виолю с собакой. Просит возвращаться поскорее, но дочь с псом не спешат. Они долгое время гуляют по опустевшим весенним улицам и дышат жизнью. Дышать весной стало еще важнее, чем прежде. Все время кажется, что еще чуть-чуть, и даже воздух у них отнимут. В середине марта в город приехала Оксана. Устроила себе небольшой отпуск, волей судьбы затянувшийся более чем на месяц. Теперь неизвестно, когда она уедет. В столице эпидемиологическая ситуация в разы сложнее, чем здесь. Да и куда ей теперь спешить? Съемки ее шоу все равно приостановлены на неопределенный срок. Ксю мучается. Она говорит, что не видит жизни без работы. Говорит, что умирает от скуки в родном городе. Ее угнетает его тишина и размеренность. Виоля внешне сочувствует, но в душе радуется. Кто знает, общалась бы Оксана с ней, не будь карантина, разогнавшего всех по домам? Лукавина все время зовет ее куда-нибудь. Видимо, ее друзья сидят по квартирам, и только влюбленная поклонница соглашается на прогулки. Жизнь Виоли превратилась в вечное ожидание оксаниного звонка, которое сменяется короткими проблесками счастья, когда звонок таки раздается. Мама не знает, с кем гуляет Виоля. К чему ей знать? Разве она поймет? Пусть думает, что Виолетта бродит с Ирмой по городу в одиночестве. К чему лишние подробности? Вряд ли мама обрадуется, если узнает, что дочь контактирует с кем-то из Москвы, когда по телевизору без перерыва вещают о том, сколько человек сегодня заразилось в столице. Виолетта лежит на кровати, гипнотизирует взглядом алюминиевую банку из-под газировки и ждет от Ксю звонка. Почему-то ей кажется, что она позвонит. Или напишет. Четыре дня они не виделись, не переписывались — полтора. Ксю даст о себе знать. С минуты на минуту. В противном случае, Виоле ничего не останется как присоединиться к маме в ее просмотре старых выпусков КВН. Какая тоска! Но звонок раздается. Виоля берет трубку в считанные секунды. — Алло?! — Ты быстро, — отвечает искаженный, но все равно теплый голос Лукавиной. — Привет, — говорит Виоля и улыбается, пусть собеседница и не видит ее лица. — Привет, слу-у-ушай, не хочешь прогуляться до меня? Я тут как раз в твоем районе, можем вместе пойти ко мне. Мама к сестре ушла обсуждать их садоводческую трагедию, так что это надолго. Кажется, ты хотела мне аниме показать? — Да, конечно! — отвечает Виоля, в готовности спрыгивает с кровати и направляется к шкафу с одеждой. — Отлично, жду тебя через пятнадцать минут у Магнита. — Хорошо. Уже собираюсь. — До скорого… — говорит Лукавина, собираясь бросить трубку, но Виоля не позволила этого сделать. — Погоди, погоди, у которого Магнита? — спрашивает девушка. — Ну, который к тебе ближе, — неуверенно отвечает Оксана. — На четной стороне улицы или на нечетной? Воцаряется недолгое молчание. — Проклятье, Виоля! Зачем ты такая сложная? В любом случае увидимся. Я имела в виду тот «Магнит», который с крыльцом. — А-а-а, где мебельный раньше был? — Не знаю я! Там крыльцо такое… Красивое. — Я поняла, это где мебельный был… Уже одеваюсь! — уверяет Виоля, вытаскивая из шкафа любимую кофту. — Только собаку не бери. У Виолетты упало сердце. — Но почему? — спрашивает она. — Мы пойдем ко мне. У моей мамы аллергия на собачью шерсть. И вообще, как ты это себе представляешь? Оставляй. Виолетта залилась краской от страха и волнения. — А что делать? — зашептала она в трубку. — Меня мама… Виоля заколебалась. Только теперь она поняла, что, упомянув в разговоре мать, выдает перед Лукавиной свою детскую зависимость от родительского контроля. Но объяснить ситуацию было важнее, чем сохранить «взрослое» лицо. — Меня мама отпускает только с Ирмой. Просто так она мне гулять не разрешит, не в разгар коронавируса, — произносит Виоля шепотом. — Успокойся, у вас даже зараженных нет. Все нормально будет, — отвечает ей Ксю размеренно. — Это ты ей объясни, — бросает Виолетта в негодовании. — Ну, хочешь объясню? — Не надо! — спохватывается Виоля. — Ладно, я тогда скажу, что я к дедушке. Но тогда к нему вправду надо зайти. — Ну, вот и все. Проблема решена. Жду тебя. Лукавина сбросила звонок. Виоля так и осталась стоять перед раскрытой дверцей шкафа с кофтой в руках и телефоном, зажатым между плечом и ухом. Легко Оксане говорить. Это не ей придется убеждать мать в целесообразности похода к дедушке. Не ей придется плести тонкую паутину из лжи и не ей согласовывать хитрое расписание, в котором надо умудриться побывать и у Оксаны, и у дедушки, так, чтобы ни мать, ни дед, не успели позвонить друг другу во время ее отсутствия. Сколько ей там дала Ксю на сборы? Пятнадцать минут? Смех, да и только. Как она успеет? Виоля быстро одевается, приводит свои растрепавшиеся волосы в порядок, по ходу сочиняя реплики для разговора с мамой. В этом деле главное засыпать разумными аргументами. Если очень постараться и подать информацию правильно (то есть сухо, но уверенно и обоснованно), то мать может согласиться, правда, на своих условиях. Но какая это сложная задача… Из гостиной доносятся звуки включенного телевизора и громкое посапывание Ирмы. Матери не слышно, но Виоля знает, что она в комнате. Более того, она знает, что мама сейчас сидит на диване, обхватив руками согнутую в колене правую ногу. Левой ногой она бессознательно отстукивает по полу какой-то сбивчивый ритм. Глаза ее прилипли к экрану, но ум, наверное, где-то далеко. Вероятно, решает все проблемы мира, а в особенности проблемы дочери. Если Виоля бесшумно зайдет в гостиную, то мать обернется с немым укоряющим вопросом: «А ты всю домашнюю работу сделала, чтобы прийти сейчас отдохнуть? А к ЕГЭ, который тебе сдавать всего через год, готовиться не надо?». Это посеет в Виолетте раздражение и навязчивый уклончивый страх. Она скажет матери пару слов и уйдет в свою комнату, капитулируя. В этот раз надо действовать решительно. Войти в комнату и сообщить, что идет к деду как очевидный, решенный уже факт. Упомянуть, что сама только что разговаривала с дедушкой и договорилась о своем визите. Идти в гостиную не хочется, но на кону счастье. Виолетта проходит по недлинному коридору и, не давая себе и секунды на нерешительность, входит в комнату. Тусклый солнечный свет лениво пробирается сквозь бледную тюль и бордовые шторы, делая спертый воздух в комнате еще более осязаемым. Светло-бирюзовые обои кажутся серыми и сдавливают пространство. Советский застекленный шкаф, тяжелый, монументальный, извечный занимает как минимум полкомнаты. Другую половину занял массивный матерчатый, истертый во многих местах, а где-то и погрызенный коричневый диван-раскладушка. На нем сидит мама и неподвижно смотрит в мельтешащий экран большого телевизора. Ирма сопит рядом, у ее ног, под еще более старым чем шкаф и диван, деревянным столом с въевшимся в его поверхность жиром. — Обществознание сделала? — спрашивает мама сразу же. — Да, все хорошо, — бегло отвечает Виоля и сразу приступает к сути. — Я, наверно, к дедушке пойду… Стоило говорить «наверное»? Слова, выражающие сомнение, иногда могут помочь, а иногда обернуться катастрофой… — И с чего это ты, вдруг, решила? — интересуется мама и оборачивается. Виоля уже кожей чувствует напряжение, но игнорирует его нарочно. — Он позвонил, сказал, что продукты кончились. Собирался сам идти в магазин, но я его остановила. Мама сделала звук телевизора тише и обернулась к дочери теперь всем телом. — Да не продукты у него кончились, — говорит она, — а кроссворды. Скучно ему. Я же позавчера ему три пакета приносила. Что там у него кончилось? — Он говорит, овощи. А еще сода. — Ой… — отмахнулась мама. — Да правда что… Поговорить просто не с кем. Раньше он с бабками гулял, теперь, видно, и бабки перепугались, по квартирам расселись. Вот он и ищет с кем бы поговорить. Надо просто звонить ему почаще. — Ну, я уже с ним договорилась… — Что ты там договорилась? Ты знаешь, сколько зараженных по стране уже? Мы, может, сами заражены, а ты еще и к деду пойдешь. Он у нас, знаешь, не молодой уже… — Температуры нет. Все со мной в порядке. У нас даже зараженных нет, мам. К тому же, я маски снимать не буду. Просто у него посижу. Мы если к нему не придем, так он сам тогда пойдет искать приключений. — Виоля… — Мам, пожалуйста… Мама сделала ее лицо. Лицо недовольства. Виолю обдало холодом и стыдом. — Ой, не нравится мне это все… Ты по школе все сделала? — Да. — А ЕГЭ то решаешь? У тебя, может, и нет занятий у репетитора, но расслабляться нельзя. — Да, конечно. Сегодня русский язык решала. — Русский язык… А биологией уже не надо заниматься? Конечно, стараний Виоли никогда не будет достаточно, чтобы соответствовать маминым ожиданиям. Каждый упрек как ножом по сердцу. Мама тяжело вздохнула. — Иди, чего уж теперь… Только ЕГЭ бери с собой. Решишь два варианта. Придешь — проверю. Деду еще антисептиков отнеси. Коль гуляет, то пусть хотя бы дезинфицирует себя. — Хорошо, — ответила коротко Виоля и ушла в прихожую обуваться, пока мать не передумала. — Долго не задерживайся! — крикнула мать из гостиной, а секундой позже телевизор стал шуметь громче. Виоля стрелой вылетела из подъезда и с наслаждением заметила, что воздух смягчился. Он начал пахнуть теми тонкими нотками влаги, которые предвещают скорую теплую, ласковую весеннюю благодать. Все вокруг еще было серо: и небо, и грязный, почти стаявший снег, и прошлогодняя трава, и бетон жилых домов. Но этот запах — предтеча ярких красок, душевно окрашивал скудный пейзаж. Виоля на бегу наслаждалась им, вдыхала в себя аромат самой жизни. Она спешила. Ксю, должно быть, уже ждет ее. Стоит и озирается по сторонам, не появится ли Виоля из-за поворота. Как всегда яркая, бесподобная, в ярком модном пальто и высоких ботинках, с чередой колец в ушах, кричащим макияжем наперекор скучным барачеевцам в потертых балахонах черного цвета. Стоит, засунув руки в карманы пальто, переминаясь с ноги на ногу и гордо, свысока смотря на прохожих. Оксана Лукавина… Ее личный, виолин север. Такое сравнение с компасом Виоля придумала недавно, когда в очередной раз пыталась сочинить стихотворение про женщину ее сердца. Поэт из Виоли оказался никакой, но красивое название для поэмы по-прежнему крутилось в голове. «Север». Как это глупо, влюбиться в эту женщину и так безрассудно. Зачем? Зачем позволять себе быть влюбленной, если это ни к чему не приведет? Зачем втайне мечтать и грезить о ней, писать глупые стишки, зарисовывать ее портреты в альбоме, если объект любви об этом никогда не узнает? Глупо это все, так по-детски. Но как приятно. Приятно мучить себя, надрывать душу. Переживать по сто раз в день тот сладкий момент, когда Ксю в шутку поцеловала ее руку. То было короткое мгновение, смешная игра, но Виоля вспоминала этот случай как самый интимный, драгоценный момент близости с Оксаной. Ее губы, легко коснувшиеся кожи на ее запястье. Одно это воспоминание вгоняло в краску и вбрасывало прилив адреналина. Виоля устала бежать. Бок закололо. Девушка перешла на шаг, но все равно поторапливалась, проходя мимо одиноких дворов и бетонных пятиэтажек, облицованных белым щебнем. Туда, к бело-красному магазинчику за углом. Лукавина ждала ее у крыльца супермаркета. Удивительно, но Ксю была одета совсем иначе, чем Виоле представлялось. Кроссовки, серые спортивные штаны и грязная черная куртка. Было непривычно видеть ее одетой столь просто. Словно, она решила слиться с барачеевским народом. Но получилось у нее неважно. Чтобы не носила Оксана, она всегда будет особенной. Эксцентричной, гордой и бесконечно привлекательной. — Привет! — окликнула Виоля женщину. Та обернулась. — Ну наконец-то, а то я уже замерзла, — сказала Оксана вместо приветствия и сразу повела Виолю вдоль по улице. — А что так? — поинтересовалась девушка, завязывая беседу. — Холодновато как-то, — отвечает Лукавина коротко. — Да нормально… Апрель ведь. — Я и забыла какие у вас апрели… «У вас…». Наверное, в Виоле взыграл какой-то барачеевский патриотизм, потому что то, как свой родной город Лукавина демонстративно называет «вашим», ее задевает. — Да, наверное, у вас теплее… — говорит Виолетта. — Не то слово, — отвечает Ксю. — Слушай, ты не против, если мы с тобой еще зайдем кое-куда? Мне надо вещи свои забрать. — Да, конечно! Ты поэтому здесь? — Ага… Надо было теплее одеться. Женщина и девушка зашагали по улице молча, обходя лужи и апрельскую слякоть. Без собаки обеим было неловко. Виоля не знала, как начать разговор, а Ксю помогать ей с этим не спешила. Не на такое Виоля рассчитывала. Кажется, с Ксю что-то не так. Почему она такая хмурая? Или она настолько замерзла? Тогда, получается она, Виоля, тому виной? Свернули во дворы. — Так быстрее, — сообщила Ксю, когда они с Виолей начали пересекать детскую площадку по грязно-снежной тропинке. — А мы куда вообще? — громко спросила Виолетта в спину впереди идущей Оксаны. — Да тут недалеко, на Парковой. К мужу хочу зайти бывшему, диски забрать. У Виоли как будто землю выдернули из-под ног. Зайти к кому? — У тебя есть муж?! — изумленно спросила девушка, уверенная, что ни на одном сайте с биографиями звезд, ни на одном из подкастов, ни на одном из выпусков ее шоу об этом не упоминалось никогда. — «Бывший» здесь ключевое понятие, — ответила Лукавина безразлично. — Хочу забрать у него мои старые диски. У мамы остались самые отстойные, лучшие я увезла с собой после замужества. Так и не забрала после развода. Ни к чему уже было. Музыку в интернете можно было слушать. У Виоли все еще не укладывалась в голове информация. Оксана Лукавина была замужем! И ее муж, бывший муж, живет здесь, в Барачеевске, рядом с ее домом. Может, Виоля его даже знает. Не исключено, что Виоля с ним уже виделась… А Оксана продолжала говорить. Они вышли на пешеходную дорожку и поравнялись, так что теперь девушка могла слышать все рассуждения собеседницы. — На меня что-то напала ностальгия в последнее время. Наверное, из-за этого города. Хочется молодость вспомнить, мои лихие годы, так сказать. Боже, мне только 32, а говорю как конченная старуха! В общем, я все диски, что остались у мамы, уже переслушала. Решила у экс-муженька потребовать остальные. Там у меня, вроде, Depeche Mode были, Muse, вся дискография «квинов»… Короче, там остался самый сок! Хотя, что я говорю! Там пиратских сборников тоже куча была, а-ля «100 хитов 2006». Помнишь такие? — А ты не можешь просто в интернете их послушать? — поинтересовалась Виоля. — Так неинтересно. Хочу почувствовать, что мне снова 14. Поэтому я позвонила сегодня Леше и спросила про диски. Если б он сказал, что выкинул мою коллекцию, я бы его прибила, если честно! Но он сказал, что все на месте, и я могу забрать свое сокровище. — И как давно вы развелись? — Так… Лет восемь назад, наверно… — Восемь лет?! — еще раз удивилась Виоля. — И восемь лет ты не можешь забрать у него диски? Оксана посмеялась. — Типа того. Ну, я не то чтобы их искала все это время. Они были не нужны. А теперь раритет, знаешь ли! — Ого… — только и могла сказать Виоля. Дальше опять шли молча. Ксю погрузилась в раздумья, а Виолетта боялась спрашивать. Но ей было интересно. Каким может быть ее муж? Любила ли его Оксана? Любит ли сейчас? Мама развелась с отцом почти сразу после ее рождения. Виоля папу едва помнит. Он умер вскоре после ухода из семьи. Передозировка наркотиками. Все детство мама словно игнорировала его существование. Если в разговорах бывший муж и упоминался, то только в негативном ключе. Но Виоля замечает, что с годами мама начинает проникаться какой-то нежностью к покойному. Она чаще его вспоминает, рассматривает старые фотоальбомы, рассказывает дочери о нем с некоторым сочувствием в голосе и, может, даже чувством вины за его судьбу. Что это? Переосмысление стареющей женщиной своего прошлого, извлечение уроков из ошибок молодости или просто размягчение сердца от долгих лет одиночества? Виолетта пока не знает и знать не желает. Слишком скорбным кажется ей лицо матери в тот момент, когда та думает об усопшем. Слово «развод», как, наверно, для многих детей из неполных семей, кажется Виоле слишком громким. Это слово, за которым непременно стоит личная трагедия и большая ошибка. Она не может понять, как люди могут относится к этому слову и к этому явлению с такой простотой. С такой простотой, с которой сейчас его сказала Оксана. Ксю не выглядит несчастной. Обиженной и злой тоже. Лицо ее спокойно и уравновешенно. — А как долго вы были женаты? — спросила вдруг Виоля, не ожидав такой смелости от себя. — Лет пять? Сейчас, погоди… — Ксю задумалась. — Мне было 20, когда мы поженились, это был 2008-й… Четыре года. Четыре года были женаты. Ну, в общей сложности. Где-то год мы не жили вместе, и нас мирили родители. — А теперь вы общаетесь? — Нет. Изредка. Друзья общие есть. — Понятно… — Вот, что я тебе скажу, Виоль. Не выходи замуж в 20 лет. Особенно если твоему парню столько же. — Хорошо, учту… — ответила Виолетта, улыбаясь. — Я серьезно, — говорит ей Лукавина, но тоже улыбается. — Не надо. Это самое ебаное решение, которое ты только можешь принять в этой жизни. — Я как-то не собиралась… Разговор снова иссяк. Они подходили к Парковой 2. Это был дом на краю города. Прямо возле леса. Его двор буквально зарос высокими соснами. Среди массивных стволов и хвойной кроны мелькали поржавевшие качели, карусели и горки. Косая тропа вела через двор к подъездам. По ней и шли Ксю и Виоля, то хрустя подошвами по таящему снегу, то шлепая по мокрой грязи. Виоля не очень любила находиться здесь. В детстве ее это место пугало, а в более позднем возрасте она его избегала по той простой причине, что здесь можно было нарваться на неприятных личностей с банками пива в руках. Наверное, когда-то здесь было благополучное и красивое место, в те времена, когда в городе еще существовал парк, но теперь это глухое местечко ассоциируется с маргиналами, осколками бутылок, заброшенным зданием сгоревшего детского сада, бомжами и бродячими собаками. Хотя, не сказать, что оно почитается барачеевцами за неблагополучное. Они с Ксю подошли к пятому подъезду и, поднявшись по бетонному крыльцу, позвонили в 94 квартиру. Виоле было неловко даже стоять на этом крыльце. Она собиралась сказать Ксю, что постоит и подождет ее здесь, но, когда унылый гудок домофона, вдруг, сменился короткими сигналами, она растерялась и позволила Лукавиной впихнуть ее в пропахший табаком и мочой исписанный подъезд. Отступать было поздно. Да и любопытство бы уже не позволило. Виоля пошла вслед за Ксю на четвертый этаж. Еще на третьем этаже Виолетта слышала, как щелкнул замок и гулко открылась где-то наверху железная дверь. Ксю ускорилась и взлетела на четвертый этаж, перепрыгивая через ступеньки. Виоля неспеша следовала за ней. Когда она дошла до последней лестницы, она с любопытством подняла глаза, ожидая увидеть, наконец, бывшего мужа Оксаны, но никого не увидела. Только приоткрытая рыжая дверь, да тихие звуки, доносящиеся из квартиры. Виоля догнала Ксю на пороге. Женщина зачем-то опять пустила ее вперед, и девушка первой зашла в жилище незнакомого ей мужчины. Она оказалась в небольшой прихожей с пожелтевшими старушечьими обоями в цветочек. Напротив двери стоял встроенный в стену деревянный шкаф. Слева висела скромная вешалка, а на ней — одна единственная черная куртка. Под вешалкой на полу аккуратным рядком стояли мужские ботинки, еще одни мужские ботинки и пара грязных кроссовок. Справа был вход на кухню. Виоля краем глаза заметила голубые стены и небольшой деревянный столик, покрытый клеенкой. На столе — открытый ноутбук, чашка и кастрюля. Пахло переваренными макаронами. Людей нигде не было, но откуда-то из-за поворота доносился шорох. Оксана зашла за Виолей и прикрыла за собой дверь. — Привет, — заявила она с порога. — Привет — ответил ей шершавый мужской голос из глубины квартиры, а за ним послышались приближающиеся шаги. — А тут ничего не меняется, смотрю… — нарочито замечает Ксю, осматривая прихожую. Из-за поворота показывается высокий мужчина лет тридцати. Немного сутулый, в одной толстовке и черных шортах, босиком, он выходит с внушительного размера белой коробкой в руках. Короткие русые волосы торчат в разные стороны. Явно заспанное лицо, однако, не кажется неухоженным. Может, из-за ровного контура бороды и усов. А может, из-за необыкновенно длинных ресниц, делающих лицо похожим на кукольное. Эти ресницы словно бы нивелируют угрожающий вид неотесанного медведя, придавая лицу черты ребенка или нарисованного в детском мультике лесного зверька. — Так, тут все, что я нашел, — говорит мужчина Оксане, оставив без внимания ее замечание. — Часть неизбежно утеряна. Часть забрал Слава. Но все основное тут. Мужчина протягивает Оксане коробку и, о ужас, смотрит на Виолю непонимающим взглядом. Стоит ли поздороваться? — Это моя подруга, помочь мне зашла, — объясняет Ксю, впрочем, мужчина уже отвернулся, потеряв к девушке всякий интерес. Оксана забирает из рук мужчины коробку. Мужчина осматривает бывшую жену несколько секунд, а затем отходит к стене и прислоняется к ней спиной. Потирает глаза. — Это все? — спрашивает он. — Думаешь, мне еще что-то от тебя нужно, Леш? — Ну, мало ли… — отвечает мужчина и недвусмысленно глядит на кухню. — Ладно, рад был повидаться. Виоля уже разворачивается, чтобы уйти, но Ксю останавливает ее взглядом. — Ты, что, не довезешь нас? — возмущенно спрашивает Лукавина бывшего мужа. Мужчина непонимающе смотрит на нее. — Серьезно, Алексей? — продолжает Ксю. — Собираешься позволить двум девушкам нести эту тяжесть через весь город пешком? Мужчина спохватывается. — Мы так не договаривались… Я работаю, — отвечает он. — А где твоя машина? — В Москве машина. — На маршрутке? — Головой стукнулся? Какой общественный транспорт? А если я заболею коронавирусом? — не отступает Ксю. Мужчина потирает глаза руками. — Ксю, ну, мы же говорили, что ты просто возьмешь коробки. У меня работа. Сроки горят. Я не могу просто так кататься туда-сюда. Давай я тебе сам эти диски привезу, просто не сейчас. — Здрасьте-приехали! Мы значит с Виолей шли сюда полчаса, а он вот как! Подвезти ему сложно! Пусть девушки эту тяжесть через весь город несут, им не трудно! — Так уж тяжесть… — бурчит мужчина, снова трет руками лицо, смотрит на наручные часы. — Ну, поехали. Алексей надевает кроссовки, достает из кармана куртки ключи от машины, забирает у Оксаны коробку, обходит девушек и выходит в подъезд. Виоля и Ксю выходят за ним. Даже не закрыв дверь, а только прикрыв ее, мужчина стремглав спускается по лестнице вниз. — Ксю, только давай быстро, мне к пяти — край: сдать надо, — говорит он и его голос раздается в подъезде эхом. — Хорошо, — отвечает Ксю. На улице Виоля и Лукавина долгое время следуют за стремительным Алексеем. Виоля так и вовсе суетливо семенит, ведь один шаг длинных ног мужчины, все равно что три маленьких ее шажка. Но, наконец, на противоположном конце дворика, они останавливаются у маленькой синей Лады. — Так на этой колымаге и катаешься? — спрашивает Ксю высокомерно, открывая правую переднюю дверцу автомобиля. — Ну да, — равнодушно отвечает ей бывший муж, укладывая коробку с дисками на переднее пассажирское сидение и захлопывая открытую Оксаной дверь прямо перед ее носом. Виоле это показалось наглостью, но достойной. Из нутра даже случайно вырвался легкий смешок, который, впрочем, Виоля быстро замаскировала под кашель. В машине было тесно. Водительское кресло упиралось Виоле в колени. Потолок тоже висел очень низко, психологически сдавливая. Но Виоле не привыкать, у Данила была почти такая же машина. Чего у Дани не было, так это освежителя воздуха, висящего на зеркале над лобовым стеклом. В салоне пахло приятно, как в такси. Но ненароком этот запах будил в Виоле странное дежавю. Где бы она могла прежде чувствовать этот аромат? Тем временем бывшие супруги вели беседу. В сравнении с их прошлым поведением вполне себе мирную. Обсуждали последний альбом группы Muse, одной из самых любимых групп Ксю. Он-то как раз и играл в салоне. — «Pressure» — объективно прекрасная песня, она лучшая в альбоме, — горячо заявлял Алексей, не отвлекаясь от дороги. — Да я ведь и не говорю, что плохая, Леш, я говорю, что средняя. Она звучит как типичная песни Беллами, как «одна из». Это не шедевр. Среднячок, — с видом знатока отвечала Ксю. — Хорошо, допустим. Что тогда, если не ее, ты назовешь интересным? — «Break it to me», «Propaganda»… — Перемудрили… — равнодушно ответил на это Алексей. — Нет, это ты просто каждый раз хочешь слушать миллионы вариаций «Time is running out». Виоля не настолько интересовалась творчеством группы Muse, чтобы понимать, о чем идет речь, но с интересом наблюдала за фанатской перепалкой. На ее глазах хмурые, не ладящие друг с дружкой взрослые дядя и тетенька, превратились в детей, с горящими глазами спорящих про что-то самое любимое, но без злости, с одним только жарким интересом. Впрочем, скоро она начала чувствовать себя лишней. А затем, проснулось и беспокойное чувство вины из-за обмана родных. Ведь она использует дедушку, обманывает мать… — Останови у аптеки, — громко заявляет Ксю. — Вы тут выйдете? — спрашивает Алексей. — Нет, за прокладками надо забежать. — Ну, Ксю. Я же просил быстро. Может, ты потом как-нибудь? — Тебе жалко, что ли? — возмущается Лукавина. — Да нет… — отвечает Алексей и заворачивает к парковке. — Только не задерживайся. Автомобиль останавливается. Ксю расстегивает ремень безопасности и дотрагивается до ручки двери. Неужели она оставит Виолю одну в машине с незнакомым мужчиной? Но Оксана поворачивает к ней голову и выжидательно смотрит. — Пошли? — Да-да, — подхватывает Виоля и выходит из автомобиля вместе с Ксю, благодаря вселенную за то, что удалось избежать неловкой сцены. Она заходит в аптеку вслед за Оксаной. — Хочешь аскорбинку? — задорно спрашивает Лукавина. — Что? — Аскорбинку хочешь? — повторяет Ксю. — Хочу аскорбинку, тебе купить? — Нет… — А я все равно куплю, — отвечает Лукавина на это и встает в очередь на кассу. — Знаешь, в детстве ела их только так. Подруги на карманные деньги «Твикс» и «Баунти» покупали, а я — аскорбинки. И что думаешь? Все равно у меня полпачки съедали… Виоля дергано озирается. Мало того, что ее дедушка ждет, мать не знает где она, так теперь она еще и стоит в очереди, которая никак не хочет продвигаться дальше глуховатой бабки, пока на улице их с Оксаной ждет спешащий человек. Чувство беспокойной вины начинает зашкаливать. Только Ксю, беззаботно нашептывающая на ухо рассказы о детстве и отрочестве успокаивали ее душу. Но, наконец, бесконечная очередь заканчивается, и Ксю подходит к кассе. — Дайте нам аскорбинок, пожалуйста. 15… Нет, давайте 25 пачек. Виоля изумленно глядит на Лукавину. Та с довольным выражением лица расплачивается и кладет полученные цветастые цилиндрики в карман. — Еще гематоген давайте. Десять штук, — добавляет Оксана. Фармацевт выдает женщине несколько батончиков. — Чего это ты вдруг? — спрашивает Виолетта. — Я говорю, аскорбинок захотелось! — отвечает Ксю и направляется к выходу из аптеки. — Погоди, а как же… — Что? — Прокладки? — добавляет шепотом Виоля. — А, мне не надо… — отвечает Ксю и выходит из аптеки. — Погоди-погоди, — догоняет Виоля, — мы что, просто за аскорбиновой кислотой зашли? — И гематогешками еще, — шкодливо добавляет Ксю. Виоля и Ксю возвращаются в машину, синхронно закрывают двери. — Ну, все? — спрашивает нервный Алексей. — Все, все… Езжай давай, — отвечает ему Ксю. *** Ксю и Виоля поднимались по лестнице на третий этаж, в квартиру мамы Оксаны. Несчастного Алексея, довезшего их до дверей подъезда, они уже отпустили. — Зачем ты так с ним? — поинтересовалась Виолетта стеснительно. — Что ты имеешь в виду? — отозвалась Лукавина. — Ты как-то грубо с ним обошлась. Вы плохо расстались? Оксана закончила взбираться по ступенькам и подошла к двери своей квартиры. Виоля догнала ее и забрала из рук коробку с дисками, чтобы Ксю могла открыть дверь своим ключом. — Слушай, я не уверена, что расставания бывают хорошими, — ответила Лукавина, мучаясь с капризной замочной скважиной: ключ застрял в замке. — Но это не делает нас врагами. Я ему не грублю, просто немного… Поддеваю? Но это ему на пользу только. — Тебе помочь? — спросила Виоля, видя, как у Ксю заканчивается терпение разбираться с злосчастным замком на двери. — Нет, не надо. Я четвертый десяток с этим замком живу, поверь, я его лучше знаю. Ксю стукнула по ключу кулаком, словно забивая его в замочную скважину как молотком. — Так вот, — продолжала Лукавина. — Ты же видела, как он живет? Нравится тебе такое? — А что не так? — А то, что за тридцать мужику, а он живет в своем Зажопинске, получает двадцатку в месяц и на Ладе разъезжает. И живет, кстати, в нашей квартире. Нам ее папа на свадьбу дарил. Думаешь он этого хотел от жизни? Конечно, нет. Но ничего не делает, чтобы получить желаемое. Ксю, наконец, справилась с замком и отперла дверь. Виоля смело, уже не стесняясь, как прежде, вошла в квартиру и, разувшись, сразу пошла в комнату Ксю, чтобы поставить коробку с дисками. — Ты его так мотивируешь, получается? — спросила Виоля громко, чтобы Ксю, все еще стоящая в прихожей, услышала ее из своей комнаты. — Я тебя умоляю! Что там мотивировать-то? Если б я могла кого замотивировать, так он бы еще десять лет назад выбрался из этой дыры… Виоль, ты хоть куртку-то сними! — Сейчас. Виолетта вернулась в прихожую, сняла с себя пуховик и повесила на крючок. — А аптека была зачем? — Какая аптека? — недоуменно переспросила Ксю. — Зачем ты его просила у аптеки остановить, если тебе не надо было? — То есть как не надо! Надо! Аскорбинки лишними не бывают, Виоля, запомни мои слова. Пойдем руки мыть. — Я имею в виду, ну… — Виоля зашла в ванную вслед за Лукавиной. — Он ведь спешил, а ты… — Какой бедняга, на пять минут остановиться не может! Кошмар, пятикопеечная работа простаивает. Все в конторе перевернутся без его отчетов… Оксана включила воду, наскоро помыла руки. Виоля последовала за ней. — Я так скажу, — продолжала Ксю, вытираясь желтеньким полотенцем. — От пяти минут у него не убудет. Я с ним четыре года мучилась, так пусть и меня пять минут потерпит. — Понятно. — Я зла ему не желаю. Что было, то быльем поросло. А поиграть иногда полезно. Ксю как-то стремительно испарилась из ванной и ушла в свою комнату. Виоля замешкалась и сначала зашла на кухню. Вытащила из кармана телефон. Она покинула мать сорок минут назад... За это время можно было уже дойти до дедушки пешком. Сердце опять заколотилось, а кровь прилила к лицу. Больше всего Виоля сейчас боялась разоблачения. Но уйти от Ксю — выше ее сил. Виолетта звонит деду. Предупреждает, что скоро придет, но немного задержится: хочется погулять, надышаться. Дедушка человек мягкий. Одобряет. Обещает не сдавать матери. От сердца отлегло. Тут из комнаты Ксю донеслись приятные слуху и сердцу ноты. Смутно, но по-теплому знакомые. Несколько секунд Виоля соображала, что это за песня такая. Но проходит еще мгновение, и ее уносит в раннее-раннее детство. Старая бежевая машина. Она сидит на заднем сидении. Изучает глазами то кружочек со стрелочкой и циферками, похожий на часики, то потолок, усыпанный черными точками. Интересно, что когда она смотрит на потолок, тот словно расслаивается надвое, а то и натрое. Пахнет освежителем воздуха для автомобилей. На переднем сидении сидит мама. Она очень сердитая, и Виоле страшно с ней заговорить. Но тут дверь в машину открывается. Папа. Смутно всплывающая в памяти фигура садится за руль. Мама ругается, а папа включает любимую виолину песню. Да! Точно! Это же ее любимая песня! На диске в синей коробочке, где на картинке нарисованы целующиеся люди. У Виоли щемит сердце. Песня, которую она не слышала столько лет, вдруг, оживляет в ней забытое воспоминание и начинает дергать за струны души. «Ла-ла-ла-ла», — поет вокалист, а растроганная Виоля нащупывает в своей памяти, что вокалиста зовут Рома Зверь. Непонятно отчего, но хочется плакать. А плакать нечем. Из комнаты Ксю доносится громкий счастливый визг. Виоля улыбается. Наваждение спадает, и она идет к Оксане. Виоля застает Оксану прыгающей на кровати под оглушительно громкую музыку, раздающуюся из маленького бумбокса. Видимо, Ксю поставила первый диск из коробки. — Залазь! — говорит Оксана, перекрикивая музыку. — А если сломается? — Не сломается! Забей! — Давай не будем рисковать. — Как знаешь, зануда! — отвечает Ксю и начинает подпевать. — Ты ставишь втихаря капканы на баранов… Виоля смотрит на Лукавину снизу и улыбается. Потрясающая женщина! Такая простая, в белой растянутой футболке и спортивных штанах, прыгает босиком на кровати, точно маленький ребенок. И эта же дама щеголяет в роскошных платьях на модных вечерах в Москве! Что за женщина! В сердце опять кольнуло. Если бы только Виоля могла быть вместе с ней! Если бы только могла сейчас забраться на эту чертову кровать, обхватить ее лицо руками и крепко поцеловать… Ксю падает на спину и восстанавливает дыхание. Песня закончилась, начинается другая. Виоля знает ее уже чуть лучше, ведь слышала ее совсем недавно. Второго откровения не происходит, никаких воспоминаний. Зато слова врезаются в душу, ведь они так отражают теперешнее виолино состояние: «Просто такая сильная любовь…». — Где мой телефон? — вопрошает Ксю и, вдруг, встает и убегает из комнаты. Оксана прибегает через считанные секунды, но уже со своим айфоном, ставит его на стол, подперев швейной машинкой, и танцует на камеру, записывая историю в инстаграм. Виоля прячется от объектива, но Ксю вытаскивает ее и заставляет танцевать вместе с ней. Виоля расслабляется и позволяет себе выпустить наружу внутреннее дитя. Забавно будет, если кто-то из ее одноклассников подписан на Лукавину. Вот они удивятся, если увидят в сторис тихоню-Виолетту. Эта мысль радует Виолю и окончательно снимает все психологические блоки. *** Виоля и Ксю сидят в гостиной на ковре, уткнувшись взглядами в монитор ноутбука. Не похоже, что Ксю нравится «Ковбой Бибоп», ведь она каждые пять минут хватается за смартфон. Виолю это расстраивает, но не обижает. Наоборот, ей самой становится стыдно за то, что заставила Лукавину смотреть что-то, что кажется той таким скучным. — Если хочешь, можем что-нибудь другое посмотреть? — предлагает Виоля, наконец. — Да нет, зачем… — Ну, я же вижу, что тебе неинтересно. — Все нормально, Виоль. — Ага. Хорошо… Неловкая пауза. — Впрочем, поставить на паузу и сходить за снеками на кухню я не против, — добавляет Ксю и нажимает на пробел на клавиатуре ноутбука. — Я начос вчера купила, будешь? — Ага, давай, — отвечает Виоля, а Ксю уже пошла в сторону кухни. Виоля лениво понимается на ноги и идет за Лукавиной. И почему только так горит лицо? Который час? Не пора ли идти к дедушке? На кухне Ксю уже открыла пачку с начос и насыпает в большую миску. — Не против, что я в одну тарелку? — спрашивает Оксана. — Нет, все супер, — тихо отвечает Виоля. — Я тебе нравлюсь? Этот вопрос выбивает Виолетту из колеи. Ей не послышалось? Что Ксю имеет в виду? Кровь предательски приливает к лицу, заставляя гореть его еще сильнее. — А? — Я нравлюсь тебе? — повторяет Ксю. — Конечно! — отвечает Виоля, решая играть так, будто она и на секунду не позволила себе думать, что вопрос задан в романтическом ключе. — Ты офигенная, я тебе это уже говорила. — Нет, я не о том. Нравлюсь ли я тебе как девушка? Как потенциальный сексуальный партнер или объект нежных чувств? Выглядит так, будто нравлюсь. Виолетта готова провалиться сквозь землю. Так стыдно ей не было еще никогда в жизни. Неужели ее чувства так очевидны? Как давно Лукавина догадалась? В горле саднит. Теперь плакать хочется по-настоящему. Кажется, что вот-вот Ксю начнет ее ругать за подобные романтические настроения. Оксана, заметившая страх и волнение девушки, начала ее успокаивать: — Не бойся, я тебя что, расстреляю? Боже, да не переживай ты так. Если не нравлюсь — ничего страшного, и на старуху бывает проруха, показалось. А если да, то что в этом страшного? Взрослые же люди… Взрослые… — Да, — отвечает Виоля еле-слышно, а потом повторяет заметно громче, — да, нравишься. Очень сильно. Виоля смотрит в глаза Лукавиной. Та смотрит на нее обыденно. По ее глазам ничего не скажешь, ничего не поймешь. Виолетта сразу стыдится своей откровенности и начинает оправдываться: — Но, ничего такого, извини, глупости, это я так… Пройдет скоро, не обращай внимания. Если это как-то мешает… — Напротив, — прерывает Лукавина и Виоля вмиг замолкает. –Ты тоже мне нравишься. Ксю берет миску с начос и выходит из кухни в коридор, пройдя мимо Виоли. Виолетта стоит на месте, как вкопанная. «Она сказала… что?» — думает девушка, пытаясь осмыслить произошедшее. Что-то внутри согревает ее теплом. Она нравится Оксане Лукавиной. В том же смысле? Неужели… Но почему же тогда Ксю ничего больше не сказала? Ничего больше не сделала? Виоля возвращается в гостиную. Ксю уже сидит перед ноутбуком и ждет ее. Увидев, что девушка здесь, Лукавина включает аниме и погружается в просмотр. Виоле ничего не остается, как просто сесть подле нее. Это продолжается еще около часа. Они просто смотрят эпизод за эпизодом, не отвлекаясь ни на что, не разговаривая. Виолетта смотрит на экран, но совсем не следит за происходящим: все ее мысли сосредоточены на Ксю. Что это значит? Почему Ксю молчит? Как себя вести теперь, когда карты открыты? Может, Оксана ждет от нее что-то? Или вообще ничего не ждет? Виоле становится обидно за себя. В какой-то момент Виолетта вспоминает про дедушку, который ждет ее уже длительное время, и говорит, что ей пора. К ее разочарованию, Ксю не просила остаться. Просто выключила ноутбук, встала и пошла провожать, не сказав ни слова. Так, словно Виолетта виновата перед ней в чем-то. «Ну и ладно, не больно-то и хотелось», — мелькнула в голове Виоли мысль, которая ей самой в тот же миг стала смешной. Виолетта медлит. По нескольку раз проверяет телефон, не писали ли, не звонили ли ей… Кропотливо завязывает шнурки на ботинках. Со скоростью черепахи надевает пуховик. Все ждет от Ксю чего-то, но не дожидается. Виоля берет в руки шапку, но, прежде чем надеть ее, решает спровоцировать хоть какой-то разговор. — Слушай, по поводу нашего разговора на кухне. Мне теперь очень неловко и… Оксана смотрит на нее внимательно, так, будто Виоля собирается сказать нечто действительно информативное. Это сбивает и раздражает, но девушка продолжает: — Ну, в общем… Странное дело, вроде Виоля сейчас абсолютно открыта перед Ксю, абсолютно искренна. Но ощущение такое, будто она лукавит. Странно. — Я хотела бы прояснить… — продолжает Виолетта неуверенно. Неужели Оксана так и будет просто стоять и слушать? — Да не смотри ты на меня! — воскликнула, вдруг, Виоля, не ожидая того от самой себя. — А что я должна делать? — недоумевает Ксю. — Я слушаю. — Не знаю! Извини. Я… Я все порчу. Я пойду. — Как хочешь, — отвечает Оксана равнодушно, и сердце Виоли разбивается. Хочется сбежать отсюда далеко-далеко, спрятаться в лесу и заплакать. Как можно было так все испортить? Что вообще произошло сейчас? Виоля надевает шапку и поворачивается к выходу. — Учти, я бежать за тобой не собираюсь, — сказала, вдруг, Лукавина, заставив Виолю обернуться. — Первой я инициативу не проявлю, не в твоем случае. Сердце Виоли сделало кувырок. — То есть? — Если надеешься, что я разрешу твои сомнения, поцеловав тебя сейчас, то ошибаешься. Я не сделаю первого шага, пока его не сделаешь ты. В нашей игре ты будешь ходить белыми. Виолетте страшно и неловко. Она не будет лгать себе снова, притворяться, что не поняла значения оксаниных слов. Виоля понимает, что от нее требуется. Она мнется у порога, прислушивается к колотящемуся в груди сердцу, но не делает первого шага. Первого хода. Оксана продолжила: — Я хочу, чтобы ты сама проявила инициативу. Чтобы ты понимала, что хочешь и что делаешь. И чтобы осознала, наконец, что имеешь право. — Какое право? — Да на что угодно! Хватит думать, что вечно нарушаешь какие-то правила! Выскочек никто не любит, но знаешь кого не любят еще сильнее? Таких вот зажатых тихонь. Перестань загонять себя в рамки. Делай то, что хочешь. Так что? Ты уходишь, или остаешься? — А можно? — Я тебя уже пригласила. Давай, проходи, раздевайся, чудо… *** Теперь и в самом деле было пора идти к дедушке. Виоля вновь стояла в прихожей и собиралась. Она была немного разочарована тем, что так и не осмелилась на этот «первый ход», в чем бы он ни проявлялся. Они с Ксю просто посмотрели еще один эпизод, поболтали, выпили чаю. А потом позвонил дедушка, и Виоля засуетилась к нему. Лукавина опять молча стояла, опершись лопатками о стену, и смотрела, как Виоля зашнуровывает ботинки. — Ну… Я пошла? — сказала Виолетта неуверенно, когда закончила застегивать пуговицы на пальто и надела на голову шапку. — Да, иди. — А… — Я уже сказала, что первого хода не сделаю. Но если тебе так тяжело, могу помочь. — Что ты хочешь от меня?! — воскликнула Виоля в растерянности. — Что ТЫ хочешь? — парировала Ксю. — А можно? — Тебе все можно. Пауза. Виоля не знает, что сказать, и что ей сделать чтобы разрядить это дурацкое чувство. Она должна сделать что-то смелое, что-то за гранью ее модели поведения. Виоля ищет спасательный круг, но безжалостная Оксана его не дает, вынуждая действовать. — Черт! — восклицает Виоля. — Черт! Мне все кажется, что это шутка. Я поцелую тебя, и ты надо мной посмеешься. И я буду чувствовать себя дурой. — Ты и правда дура... — отвечают ей. — Я не умею… — А чего уметь? — Ладно, мне правда пора. Виолетта решительно подошла к двери, дернула за ручку… И обернулась. Или теперь, или уже никогда. Виоля подходит к Оксане, закрывает глаза, чтобы не бояться ответного взгляда, и целует Лукавину. Кажется, попала не в губы, а в подбородок. Как глупо, как глупо! Но Ксю удерживает Виолю, когда та собирается убежать, и целует ее в ответ. И целует, как Виоля давно мечтала. «По-настоящему». — Ты хотела бы научиться целоваться «по-настоящему»? — спрашивает Рома, соседский мальчишка, когда они вместе с Виолей смотрят, как целуются герои фильма «Звездная пыль». — Я не знаю, — отвечает Виоля равнодушно, прекрасно зная, что на самом деле хочет. Но Рома об этом никогда-никогда не узнает. Никто об этом не узнает. Виоля улыбается сквозь поцелуй, вспомнив тот разговор с Ромкой. Вот и она. Целуется «по-настоящему» с Оксаной Лукавиной. Ведущей шоу «Шлагбауманка» на ютубе. Виоля не уверена, что делает все правильно, но не делать ничего не может. Ксю хочет инициативу. И ради нее Виоля пересилит себя, пересилит страх ошибки. Оксана тянет ее в свою комнату. Виоля даже обувь не сняла, но разве теперь до обуви? Кожа горит. Душа горит, чего там кожа! «Я все правильно делаю? Я все правильно делаю?» — все думает Виоля, а Ксю уже сняла с нее шапку и пальто. Она начала целовать ее шею, и Виолетта окончательно растворилась в моменте. Даже не заметила, как оказалась лежащей на кровати Ксю, придавленной ее телом. Лукавина задрала ей кофту и теперь гладила мягкими ладонями живот Виоли, а та вздрагивала, ведь для нее это самое чувствительное место. Ксю что-то шептала на ухо, что-то грязно-приятное, а Виолетта дергалась, не то от того, что щекотно, не то от возбуждения. «Люблю». Виолетта заставляет себя быть смелой и отвечать на ласки, пусть это и страшно. Главное, чтобы Оксане понравилось. Елозит ладонями по ее телу. Целует. «Ей приятно?» «Ей нравится?» «Люблю». *** У дедушки она просидела самое большее — минут 15. Послушала его старческие монологи, а потом, сославшись на усталость, ушла домой. Даже музыку слушать было трудно. Везде была только Ксю. «Ксю — моя», — крутилось у Виолетты в голове безостановочно. Слишком много эмоций. Слишком.

***

— Виоля! — кричит мама откуда-то из глубины комнаты. — М-м-м… — отзывается нехотя Виолетта. — Ты хоть куртку-то сними… Виоля краснеет.